Дежавю

Я шёл по длинному коридору нашего центра, ведущему к выходу в полночь. Казалось, вся жизнь выходила в полночь, и дня не было совсем. Многие уже и не помнили, как выглядел дневной свет – смог, что стоял над городом, был такой сильный, что солнце не проступало. Помню, в детстве я ещё видел небо, время от времени оно проскальзывало в дымке фабричных отходов, но после исчезло совсем. Что мы видели теперь? Высокие здания, будто на сваях вбитые в раскорёженный асфальт, уходящие в серо-жёлтое марево, скрывавшее в себе верхние этажи, рекламные щиты, закрывавшие окна, мерцание люминесцентных реклам, стрелки, указывающие на вход, стрелки, указывающие на выход… Ей-богу, если ты приедешь в новый квартал, то не найдёшь ничего. Со старых времён остались дома пониже, но, так как земли было мало, на их крышах построили ещё дома. Тогда бунтовали активисты, кричали, что это разрушит архитектуру. Помню, отец ворчал, что они все идиоты и просто не понимают, что земли попросту не хватит.

Люди стояли на людях, дома на домах… Дед, когда ещё был жив, говорил, что раньше так жили только в Китае. Я не знаю, где он был, этот Китай, но на той части земли теперь была пустошь. Пустошь была повсюду. После ряда крупнейших аварий на атомных станциях и нефтяных платформах не осталось почти ничего. Сильные мира сего, корпорации, боссы боссов, чувствуя свою безнаказанность, не считались ни с чем – ни с законами, ни с последствиями их нарушений. Одна катастрофа сменяла другую, авария перекрывала аварию, государства винили друг друга, люди уже и не знали, кого винить.

Все, спасаясь бегством, переселялись на более безопасные земли, а после так и остались здесь. Навсегда. Все заводы перенесли производство, все фабрики сгребли на один континент. Теперь там, где раньше ещё можно было жить, жить стало почти невозможно. Утечек на атомных станциях и радиоактивных заводах становилось всё больше; химзаводы и фабрики зарабатывали огромные деньги, используя запрещённые вещества – их запрет отменили, многое что отменили в прошлом ради лёгких денег. Что было под запретом вчера, уже не имело запретов. Законы переписывались, нормы менялись, и не было уже никого, кто сказал бы, что кто-то нарушил закон, никто ничего не помнил. Загрязнялись реки, земли, моря, владельцы скрывали последствия, не желая платить огромные штрафы, погибал скот, выбрасывалась рыба на берег, животные умирали от неизвестных болезней, всё погрузилось во мрак.

Виноватых найти не могли, все всё заранее стёрли. Всё, кроме миллиардных доходов, которые и стояли за этим всем. Одни получали деньги от производства различных химикатов, отравляющих окружающую среду. Другие – от грантов, выделенных на защиту этой самой среды.

После об этом все забыли, никто теперь даже не помнит, с чего это всё началось. Всё, что должно было исчезнуть, исчезло, и никто не мог тому помешать. Свидетелей не осталось. Никто ничего не знал.

Я вышел из «Центра памяти» и пошёл по засаленной улице. Этот город почти не спал, только становился чуть тише. Мокрый асфальт обнажал все запахи, скрытые в переулках высотных домов. Небоскрёбы из стекла и металла довлели над кирпичными карликами, опоясанными сверху донизу паутиной пожарных лестниц. На них задерживалась и стекала уличная пыль, смываемая дождём. Дождь всегда поднимал все запахи, осевшие на тентах и стенах домов. Поднимал, доносил до ливнёвок, оставляя лишь сырость и лужи, мерцавшие светом рекламных огней.

Из каждого перекрёстка выглядывали жёлтые светофоры, у одного из которых следовало повернуть налево, чтобы выйти в переулок, ведущий к дому Надин.

Сегодня я расскажу ей, с чем мне пришлось работать, удаляя улики, переписывая карты этих двоих. Надин скажет, что человек имеет право всё помнить, даже насилие над собой, я соглашусь, она нажмёт красную кнопку на своём браслете и, поцеловав меня, толкнёт на диван.

2 глава

– Зачем я тебе готовлю? Ты же всё равно это не вспомнишь? – Я стоял у плиты в трусах и носках и готовил для нас омлет.

– Чтобы я не умерла с голоду? – засмеялась Надин.

– Ты единственная, кто хочет есть в полпервого ночи.

С ней было всегда хорошо. Она много смеялась, отлично шутила и была чертовски умна. Вот только с личным никак не сложилось. Неудивительно, если всё стирать.

– Я просто не хочу привязываться, Льюис, – как-то сказала она. В этом причина всех бед и пустоты, внутренней пустоты.

Она вышла из вороха простыней, как из тёплых волн на каменистый берег, и прошлась босыми ногами по тёплому полу гостиной. Её тело, будто ожившая статуя, белое-белое, без капли загара, лишь с тёмным лаком на ногтях; она наклонилась и подняла с пола небрежно скинутый халат.

– Сначала мы привязываемся к людям, – завязала она шёлковый пояс, – цепляемся за них всеми силами, хотим, чтобы они также вцепились и в нас, а позже их отрываем или они сами уходят, но уходят с той частью плоти, в которую когда-то вцепились, и на её месте остается лишь пустота.

Я не спрашивал, что с ней случилось. Никогда не давил. Знал лишь, что временами она просматривала одну карту, может, свою, может, чужую, я не подглядывал. Лишь слышал по приглушённому звуку наушников, что повторялись одни и те же моменты, одни и те же слова. Она смотрела одну и ту же запись, нажимая две кнопки «вперёд» и «назад». А после выходила из-за стола, пряча лицо под длинной челкой, передавала мне половину своих дел, и я дорабатывал за неё.

Она не могла кого-то забыть, потому и не хотела кого-то помнить.

И что во мне было не так?

– Всё хорошо, – сказала она, будто прочитав мои мысли.

«Может, будем встречаться? Пойдём в ресторан? Закажем по хорошему стейку? Это больше, чем две зарплаты, но, чёрт возьми, живём один раз! Или хочешь, сходим в кино, возьмём чипсов, сядем на задний ряд и будем ржать, как придурки, пусть все смотрят на нас».

Она ничего не сказала, а только открыла вино. Да и я ведь не предложил, так и не решился начать.

Мы встречаемся уже в который раз, и в который раз она ничего не помнит.

– Ты знаешь, что это не первая встреча? – сказал вдруг я.

– Знаю, – улыбнулась Надин.

– Так ты не стираешь?

– Ночи? Стираю. Но в моём дневнике есть одна старая запись, она выделена жёлтым маркером.

«В случае чего звонить Льюису Н.».

Она залилась звонким смехом.

– В случае чего? – Я отдирал пригоревший омлет. – На, держи.

Она схватила тарелку.

– Так ты ведёшь дневник?

– Ага…

– Так разве всё и так не записано? – я показал на её плечо.

– Записано, но, знаешь, это же всё принадлежит не нам.

– Как это?

– А тем, кто за нами следит. Ты ведь не думаешь, что это всё наше? Вот ты, например, просматривал когда-нибудь чужую порнушку? – она посмотрела на меня с прищуром.

– Никогда!

– Да-да, – смеялась она. – Понимаешь, если наши воспоминания принадлежат не нам, а точнее, не только нам, то и мы себе не принадлежим.

– Ты поэтому всё стираешь?

– Может быть… А может, не хочу вспоминать потом твою голую задницу.

– Перестань, не смешно.

Она поперхнулась вином.

– По-моему, очень!

– Я не скажу того же.

– Естественно, во мне всё прекрасно, – подмигнула Надин.

Ну с этим никак не поспоришь. Вот только была она как белокожая кукла, с большими, как озёра, глазами, с холодной кожей и неподвижным ртом. Она не целовала и не обнимала меня почти никогда. Вот и сейчас застыла, смотря куда-то сквозь стену. Будто что-то хотела, но не могла сказать. И это что-то давило и давило на неё изнутри. Вдруг она на меня посмотрела.