Дежавю

– Мистер Льюис Невилл, – на пороге стоял полицейский.

– Да…

– Вы арестованы.

4 глава

Мне дали время, чтобы одеться, и увезли в отдел.

– Может, мне кто-нибудь объяснит, что происходит?

Отдел полиции занимал одно из тех старых зданий, что осталось с давних времён, низкое, кирпичное, с металлическими решётками на окнах.

– Вопросы здесь задавать буду я.

Меня ввели в плохо освещённую комнату, наполненную дымом дешёвых сигарет. Руки сковали наручниками и усадили на стул.

Полицейский, сидевший напротив, начал рыться в каких-то бумагах. Прищурив правый глаз и уткнувшись в записи, он включил настольную лампу и посмотрел на меня.

– Льюис Невилл?

– Да.

Он ещё раз посмотрел в бумаги, а после на полицейского, с которым я пришёл.

– Снимите наручники.

Полицейский сначала не понял, но после взгляда сержанта, похоже, это был сержант – в такой темноте не разберёшь, достал ключи и подошёл ко мне.

Замки щёлкнули и освободили меня.

– По какой причине…

– Вы работаете в «Центре памяти»? – перебил он меня.

Так, по какой причине меня задержали, я не узнаю, но почему сняли наручники, стало понятно. Все сотрудники «Центра памяти» были вполне уважаемыми людьми. Мы были даже выше правоохранителей. Так что в этой комнате крут был я, а не он. И он это прекрасно понимал. При желании я мог найти доступ и к его картам, и мало ли что там откопать.

– Не курите? – вытащил он сигаретку и, увидев равнодушный взгляд, сам её прикурил.

Что, не того поймал, идиот?

– Вы, видимо, ошиблись дверью, когда меня брали, – сказал я.

Он смотрел на меня, не отрываясь, медленно смакуя измятый фильтр. Сигарета сгорала с немыслимой скоростью, он дымил как паровоз, вдыхая и выдыхая отвратный дым мне в лицо.

– Я пытался объяснить вашим людям, – продолжил я, – что это какая-то ошибка, но они сказали, что никакой ошибки быть не может и что здесь разберутся, что да как.

– Правильно, – причмокнул полицейский и, затушив недокуренную сигарету в горстке серого пепла, вытащил ещё одну.

– Где вы были сегодня ночью, мистер Невилл? – вдруг спросил он.

– Не дома.

– А точнее?

– Я провёл ночь у своей знакомой.

– У меня нет времени отгадывать ребусы, Льюис. Как звали вашу знакомую?

– Надин Леман.

– Что вы делали ночью? – едва заметная улыбка промелькнула над уголком его рта.

– Разговаривали.

– Угу… И когда вы закончили разговаривать?

– Не помню, в полпятого – в пять.

Он записал.

– Какой долгий был разговор, – стучал он ручкой по столу.

– Мы старые друзья. А что? Что-то не так?

– Ваша знакомая мертва. Её убили. Огнестрел. Последнее, что удалось раздобыть с её карты памяти, был разговор с вами у неё дома, после запись не велась. Это вы нажали на её браслет, мистер Невилл?

– Как мертва?

– Как и все бывают мертвы, в нашем городе, знаете ли…

– Знаю.

– Ну так что? Во сколько вы ушли?

В ушах зазвенело, мне не хватало воздуха ни сказать, ни вздохнуть.

– Не может быть…

– Чего не может быть? – совершенно спокойно продолжал полицейский. – Того, что мисс Леман мертва? Вот, пожалуйста, в профиль, анфас.

Он достал из ящика стола фото мёртвой Надин и подвинул их ко мне.

Это была она, с зияющей раной в виске. Это была она, с широко открытыми глазами. Это была она, с прядями кудрявых волос, прилипшими к её тонкой шее, как они пахли сегодня, как они пахли сейчас… смертью, убийством, ужасом. Ужас, застывший в этих глазах, вдруг передался и мне. Я хотел было вскрикнуть, но не мог, горло будто сжало в тиски, я захотел разорвать эти фото. Посмотрел на сержанта, подвинул фото Надин к нему. Он расплывался от слёз, как и всё расплывалось – эти стены и стол, и окно с решётками в виде ромбов.

– Браслет автоматически начал запись в семь утра, – продолжал он. – При фиксации неподвижности глазных яблок в течение десяти минут…

– …автоматически посылается вызов в экстренные службы.

– Именно. Вы, как я понимаю, тоже отключили запись этой ночью? – ухмыльнулся он.

«О, ты думаешь, раскрыл дело, сержант, нет, ты его не раскрыл, ты его не раскроешь, как и все преступления, что лежат у тебя мёртвым грузом».

– Нет. Не отключал, – сказал я.

Лицо полицейского перекосило.

– Не отключали? – сигарета повисла на пересохшей губе, оголив пожелтевшие зубы.

– Нет.

– То есть вы хотите сказать…

– Что алиби у меня есть.

Через десять минут я был уже в другой комнате и диктовал им пароль от моего персонального ящика памяти.

– Зашёл, – сказал полицейский, что сидел у компьютера с большим монитором.

Все прильнули к экрану. Полицейский открыл последнюю папку и включил последний видеофайл, развернул окно для просмотра. Я подходил к квартире Надин, задержался у двери, возвёл кулак, поправил помятый свитер. Я и не знал тогда, что так волновался.

– Это вы? – спросил сержант.

Нет, чёрт возьми, папа римский.

– Да, это я.

Оставшиеся пару часов я слушал голос Надин, её шёпот, мои вздохи, видел её голую грудь. Все, кто был в комнате, пялились в экран. Обычно я пересматривал такое на следующее утро или под вечер, с бутылочкой пива, а не с посторонними людьми.

Мятые простыни, руки Надин ведут по моему животу, я привстаю, хочу отдышаться, теперь на экране всё её тело, голая грудь, волосы на подушке, чуть приоткрытый рот и голубые глаза, такие же, как на посмертных фото, только живые. И ни один из этих уродов не отвернулся, впрочем, я тоже смотрел.

Один из полицейских поправил ширинку.

– Может, вы перемотаете? – не выдержал я.

– Может, – сказал тот, что сидел у экрана, и нажал на медленную перемотку.

Оттого стало не легче и не быстрее ничуть.

Мне кажется, я был там сейчас, в этой ночи, в ее объятиях, я слышал её, я видел её, я ею дышал. Жизнь в городе заставит кого угодно привыкнуть к смерти. Ещё сегодня ты можешь беседовать с консультантом из соседнего супермаркета, а завтра узнаешь, что его застрелили, и так было со всем.