Для тебя

Евгений Петрович поначалу был против — он еще та наседка, когда дело касается Эдика. Но я между делом, очень дипломатично, поделился с ним своими соображениями, и он с неохотой признал, что в этом есть рациональное зерно.

— Что тебя смущает? — спросил я. — Что тебе станут задавать вопросы по поводу твоего… состояния?

— Почему я хромаю, можно ли это вылечить и прочее? Думаю, эти вопросы мне успели задать еще в первые дни. В общей массе люди ужасно любопытные и бестактные существа. Меня не это беспокоит. Я просто не знаю, как со всем этим справлюсь. Я не помню ничего, что проходил в прошлом году. Не помню кабинетов, преподов, однокурсников. Быть хромым фриком — отстой, но терпимо, а вот хромым фриком, у которого плохо с головой — это уже перебор. Половина сокурсников будет тупо на меня пялиться, а вторая половина — пялиться, жалеть и пытаться помочь. Это будет ад.

— Не преувеличивай. Ты не так давно с ними учишься, никто не удивится, если ты будешь слегка путаться в именах и плохо ориентироваться. Помощь тебе действительно не помешает, но половина курса — это многовато, хватит и одного человека. Ты говорил, что в первые дни какой-то парень настойчиво предлагал тебе помощь. Кажется, Денис, точно. Староста группы. Самое время к нему обратиться. На такую должность соглашаются те, кто любит брать на себя ответственность за других. Ну и мелкие карьеристы. Такой человек может быть тебе полезен. Можешь сказать, что у тебя плохая память и ты слегка переоценил свои силы. Уверен, он ухватится за такую возможность.

— А ты не такой простой парень, каким кажешься, — с уважением сказал Эдик.

И согласился на мое осторожное предложение пролистать свои прошлогодние тетради, чтобы хоть немного представлять себе, что он будет изучать на этом своем экономическом факультете. Остаток дня он провел, зарывшись в тетрадки со своими лекциями и ворча под нос, что его почерк с каждым годом становится все более криповым.

А я отправился к себе в комнату, чтобы впервые за очень долгое время заснуть в одиночестве.

Я был уверен, что это будет непросто, но вырубился моментально и в итоге чуть не проспал будильник. Одевшись и умывшись, я спустился на кухню и провел восхитительные четверть часа в компании молчаливой Катерины и стопки свежеприготовленных блинчиков, которая после моего ухода изрядно уменьшилась.

У Эдика, к которому я зашел пожелать доброго утра, дела обстояли не так хорошо.

— Выглядишь не особо счастливым, — сказал я. — Как спал?

— Да так же, как выгляжу — отвратительно. Новая кровать просто отстой. Неудобная, и матрас жесткий.

— Полезно для твоей спины.

— А нафига она такая огромная? Неуютно же. И одеяло дурацкое, я всю ночь с ним возился, не мог укрыться нормально, со всех сторон задувает, а под утро обмотался им, как блин с начинкой. Кароч, я не выспался и хочу кофе. — Он жадно уставился на кружку в моей руке. — Хочешь шуточку в тему? Если тебе плохо — выпей чашечку кофе. Лучше не станет, но хоть кофе выпьешь!

Я вздохнул и отдал кружку Эдику — некоторые вещи не меняются. Хорошо, что первую порцию кофе я всегда выпиваю на кухне, подальше от жадных Эдиковых лап.

— Не помню такую, это новая? — спросил он, разглядывая рисунок на кружке. — Что за мужик? Ничего такой.

— Как-нибудь потом тебе расскажу, — пообещал я, — можем даже кино посмотреть. Но комикс лучше. Допивай и собирайся, а то опоздаешь.

Нам предстоял непростой день. Эдик поедет на лекции, чтобы начать наводить мосты среди своих однокурсников, а я собирался в Центр — посмотреть, как Александра справляется там без меня. Общение с лошадьми всегда помогало мне обрести душевное равновесие и хотя бы на время позабыть обо всех проблемах.

Глава 5

Легко было пообещать, что буду просто оставаться рядом — но как это сделать, если за каждым углом и поворотом таятся воспоминания, от которых на душе становится одновременно и грустно, и тепло.

Из панорамного окна на первом этаже дома открывается вид на центральную аллею, где мы с Эдиком играли в снежки во время первой совместной прогулки. И там же я возил его в коляске, оттягивая момент, когда придется вернуться домой и терпеть очередной укол.

Были и более приятные воспоминания, например, как Эдику неожиданно захотелось предаться любви при лунном свете. Мы старались не шуметь, но получалось не очень хорошо. Разбуженный нами Федор появился не в самый подходящий момент. Он деликатно сделал вид, что не заметил мои расстегнутые штаны и руку у Эдика на заднице, но прочел нам короткую лекцию о пользе здорового сна и опасности холодного и сырого вечернего воздуха. После этого я еще несколько дней не осмеливался поднять на него глаза. Чувствовал себя, как бедный родственник, которого пустили в приличный дом, а он топчет сапогами дорогие ковры и щиплет за задницы служанок.

Впрочем, в последнее время Федор стал относиться ко мне более благосклонно, должно быть, стареет. Или действительно ценит ту самую преданность, о которой недавно упомянул.

Именно Федор нашел меня, когда я грустно смотрел на парк и предавался воспоминаниям. Увидев его, я привычно напрягся, вспоминая, где должен находиться и чем заниматься в это время дня. Так Федор действовал на всех обитателей дома, за исключением, пожалуй, Эдика, который всегда был его любимцем.

Оказалось, Федор не случайно подловил меня праздно глазеющим в окно, а искал, чтобы передать распоряжение хозяина: я должен был немедленно явиться к нему в кабинет.

Видимо, для разработки дальнейшей тактики и стратегии. Точнее, мне предстояло выслушать распоряжения ЕП и внести в них свои коррективы, действуя дипломатично и не вступая в споры. На самом деле, те приемы, которые я использовал для Эдика, отлично срабатывали на ЕП. О чем он, конечно же, ни в коем случае не должен был догадаться.

Воспользовавшись отсутствием Эдика, мы с Евгением Петровичем подробно обсудили наши дела и пришли к соглашению. План такой: три раза в неделю я забираю Эдика из универа, вожу на процедуры — массаж и физиотерапию, работаю по обычному графику, а свободное время проводим по его вкусу с поправкой на самочувствие и настроение. Последний пункт, как по мне, требовал разъяснений — я совершенно не представлял себе, как развлекался Эдик в те времена, когда был здоров, а для него это было словно вчера.

Евгений Петрович, видимо, тоже думал об этом, поскольку не удивился моему вопросу — каким Эдик был до нашей встречи и до той первой аварии. Так случилось, что я никогда не задумывался о том, насколько то трагическое происшествие повлияло на его характер.

По словам Евгения Петровича, Эдик никогда не питал слабости к тусовкам и рисковым развлечениям, в которые его пытались втянуть золотые детишки — сыновья деловых партнеров и соратников ЕП, но время от времени участвовал в них просто потому, что так принято. Пробовал алкоголь, легкую наркоту и прочие радости жизни. Запрещать ему познавать мир по-своему ЕП не хотел, чтобы не нарушить доверительные отношения между ними, как он объяснил с несвойственным для него смущением.

Мне вдруг вспомнилось, как однажды Евгений Петрович привел на ужин какую-то знакомую, явно имевшую на него виды. И та едва заметно поморщилась, когда я, слегка опоздав после работы, привычно чмокнул Эдика в щеку, прежде чем сесть на свое место за столом.

Евгений Петрович тогда ничего не сказал и вел себя как обычно, но больше мы этой дамы рядом с ним не видели, а его вечерние отлучки на некоторое время прекратились.

При всем нашем несходстве в возрасте, характере и жизненном опыте у нас всегда было одно общее — благополучие Эдика и для него, и для меня всегда стояло на первом месте.