Дневник. 1923–1925

Несмотря на нелестные для сомовского окружения характеристики, нет никаких сомнений в том, что внешне художник был предельно корректен по отношению ко всем своим знакомым без исключения. С. В. Каминский, имя которого не раз встречается на страницах этого дневника, описывал Сомова так: «Он казался человеком “заграничного типа”: несколько замкнутый, всегда подтянутый и даже манерный. В то же время он был чрезвычайно русским – с его чувством природы, с его любовью к музыке и пению. Что мне особенно нравилось в нем – его прямота, искренность и независимость суждений. Он иногда резко судил о людях, но всегда справедливо и беспристрастно, без мелких чувств зависти и обиды. Другая привлекательная черта его – скромность. Он никогда никому не давал чувствовать, что он “мэтр”, знаменитость, большой художник. Он ни с кем не говорил свысока, это совершенно не вязалось с его милым, симпатичным обликом. Но когда кто-либо обходился с ним по-хамски – будь то человек сильный и знаменитый, – Костенька всегда давал ему должный отпор» [19] .

19

Владиславлев С. [Каминский С. В.]

Из записной книжки беженца. Париж: [б. и.], 1963. С. 61–62.

В 1923–1925 году Сомов писал не только портреты. Он нарисовал семь костюмов для балерины Т. П. Карсавиной и ее партнера по выступлениям П. Н. Владимирова (1924). Таким образом художник поучаствовал в еще одном важном предприятии русских изгнанников. Прежде Сомов мало работал для театра: он в 1909 году сделал А. П. Павловой эскиз костюма Коломбины в «Арлекинаде», а в 1913-м – эскиз занавеса для Свободного театра в Москве; еще несколько афиш, программок и тому подобное не стоит здесь принимать в расчет.

Новые костюмы предназначались для танцев под музыку XVIII века – И. С. Баха и В. А. Моцарта. В этих работах Сомова чувствуется знание эпохи и глубокое понимание танца. Линии костюмов подчеркнуто пластичны. В рисунках нет ни капли условности, которой отмечены театральные эскизы многих художников. Это завершенные листы, самостоятельные работы, не производящие впечатления исключительно прикладных. Рисунки тканей детально проработаны; подробно, тонко передана их фактура. Лица персонажей и их позы приведены художником в соответствие с его понимаем танцев, для которых предназначались костюмы: согласно дневнику, Сомов давал Карсавиной советы музыкального характера [20] . Условные персонажи эскизов едва ли не более жизненны, чем герои вышеупомянутых сомовских портретов.

20

См. запись от 7 сентября 1924 г.

Работая над костюмами, Сомов дошел до известного предела в использовании стилизации. Как часто бывало, он начал работу с подбора источников: «Купил <…> открытки – материал для костюмов» [21] . Сталкиваясь с любого рода сложностями, художник шел в музей, благо в это время он несколько месяцев жил в Париже, прежде чем переселиться туда окончательно: «[В Carnavalet.] Набросал в музее костюмы дамы и кавалера с оригин[альных] платьев!» [22] . В другой раз у Сомова никак не получалось нарисовать удовлетворяющий его костюм ангела, и он отправился в Лувр: «В Лувре пошел снач[ала] в galerie des 7 ma^itres [23] и набросал там ангелов в альбомчик. Потом осмотрел боковые кабинеты с маленьк[ими] картинами. Потом Poussin’ов и XVIII век. Кое-что из античн[ой] скульптуры». Вскоре костюм ангела был завершен [24] .

21

Запись от 4 августа 1924 г. Подробнее о стилизации в искусстве Сомова см.: Голубев П. С. Указ. соч. С. 51–62; Завьялова А. Е. Художественный мир Константина Сомова. М.: Буксмарт, 2017.

22

Запись от 12 августа 1924 г.

23

Галерею семи мастеров (франц.) – залы в Лувре, где находятся произведения художников итальянского Возрождения – впрочем, их число превышает обозначенное.

24

Записи от 20 и 22 августа 1922 г.

Конечно, здесь перечислены не все произведения Сомова с конца 1923 года по 1925 год. Но следует также иметь в виду, что характер занятости на Выставке русских художников и условия жизни в Америке не позволяли ему сконцентрироваться на собственном творчестве, воплотить какой-нибудь особенный замысел.

Хотя на этой выставке были представлены (и хорошо приняты нью-йоркскими критиками [25] ) произведения Сомова, внутренние противоречия между организаторами, интриги со стороны большевиков, шумная и не всегда последовательная реакция американской прессы сделали для Сомова выставку очень досаждающим, неспокойным занятием.

25

См. например: The Russians and Others // The New York Times Magazine Section. 1924. March 9. P. 11; Exhibitions To Be Seen in April // Ibid. 1924. April 6. P. 11.

В комментариях разъяснены, насколько возможно, главные интриги, связанные с Выставкой русских художников в США, однако эта совершенно неисследованная тема слишком обширна для примечаний: ей будет посвящена отдельная монография.

* * *

Во время революции и Гражданской войны над Сомовым тяготело множество обстоятельств, которые определяли его каждодневное существование. В Нью-Йорке, а затем в Париже художник попытался устроить свою жизнь по собственному вкусу – в том числе интимную.

Едва Сомов успел очутиться в Лондоне (проездом в Нью-Йорк), он отправился в бордель для гомосексуалов. В Нью-Йорке важным его занятием было хождение по общественным туалетам в поисках эротических приключений. По-видимому, некоторые из них были опасными: в итоге Сомов стал жертвой вымогателей [26] . Теперь благодаря дневнику известно: художник покинул Америку не в последнюю очередь из-за боязни новой попытки шантажа [27] .

Тем не менее Сомов уехал во Францию не только поэтому. Ранее уже упоминалось, что там жил М. Г. Лукьянов, многолетний любовник Сомова, который в 1918 году уехал из России со своей новой пассией, офицером М. В. Кралиным [28] . От него долго не было вестей, но вскоре после возобновления переписки Лукьянов дал понять, что хотел бы видеть художника. Он настойчиво приглашал Сомова в Берлин,

26

Подробнее см. прим. к записи от 22 октября 1924 г.

27

См. запись от 23 мая 1925 г.

28

10–28 сентября 1918 г.

где жил в это время, хотя бы ненадолго. «Мне так бы хотелось устроить тебя, чтобы ты мог отдыхать и предаваться своим любимым занятиям и удовольствиям, – писал Лукьянов в Петроград 30 августа 1922 года. – Если ты сюда приедешь, то у меня денег хватит вполне на год для двоих, чтобы ты мог отдыхать. Это меня не стеснит нисколько, а за это время могут прийти всякие комбинации и случаи, так что мое положение сможет продлиться и дольше» [29] .

Сомов не хотел или не видел возможности ехать в Европу немедленно. Он воссоединился с бывшим любовником лишь летом 1924 года, когда приезжал в Париж, – туда незадолго до того перебрались и Лукьянов с Кралиным. Во Франции, втайне от последнего, интимная связь возобновилась.

29

Отдел рукописей Государственного Русского музея (далее – ОР ГРМ). Ф. 133. Ед. хр. 246. Л. 20 об.

Для понимания записок Сомова важна женская идентификация Мефодия Лукьянова и Михаила Кралина, которые называли себя соответственно Мифеттой и Машей. Вот пример: «…в 3 часа в Grandvilliers дома. Был поражен, что все комнаты уставлены новой мебелью, коврами, циновками, моя превратилась тоже совсем – письм[енный] стол, комод и т. д. Меня долго морочили: будто разбогатели от содержателей. Обе» [30] .

Проявления женской самоидентичности гомосексуалов встречаются не только в сомовском повествовании, но и в переписке Лукьянова. «Сегодня скверная погода, сумрачно, моросит, – писал он А. А. Михайловой. – У меня, наверное, от погоды, настроение убийственное – свет не мил, и ничего не хочется. Это у меня бывает периодами (“месячные”, как у всех порядочных джинчин [31] )» [32] . В другом послании Лукьянов делился с Михайловой: «Ты представь, сегодня я сделала четыре визита и два обманула еще, в таком же роде и все последующие дни. К тому же все почти бабы, бабы и бабы, и скоро случится, что я их духа не буду переносить, хотя и сама того же теста. Какое-то сплошное бабье засилье, хоть бы ребеночка какого завести, только мужского пола» [33] .

30

Запись от 1 октября 1925 г.

31

Искаж. от «женщина». Слово относится к периоду изучения русского языка другим любовником Сомова, англичанином Х. Уолполом. См. одно из писем Сомова к А. А. Михайловой: «…как говорил Гью, “глюпа джинчина”». ОР ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 182. Л. 21.

32

Письмо от 7 октября 1924 г. ОР ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 332. Л. 6.

33

Письмо от 27 декабря 1924 г. Там же. Л. 14.

Женская самоидентификация была свойственна и некоторым другим гомосексуалам из круга Сомова, поэтому читателя дневников не должно удивлять, что художник употребляет женские имена, в том числе в эротических описаниях.

В середине сентября 1924 года Сомов снова поехал в США, чтобы окончательно вернуться во Францию следующим летом. В дневнике не поднимается вопрос о возвращении в СССР, однако, судя по одному из писем Лукьянова сестре художника, все уже было решено: «Он [Сомов – ПГ] в восторге от Парижа, пишет, что даже помирать теперь не хочется, [не] испробовав все сладости парижской жизни. Да, Анюта, кто раз вкусил здешнего яду, тому жизнь ни в жисть нигде» [34] . И: «Анкосик [прозвище Сомова – ПГ] пишет, что не представляет теперь иной жизни, как в Париже, – вот ведь околдовал его как Париж» [35] .

34

Письмо от 7 октября 1924 г. ОР ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 332. Л. 2.

35

Там же. Л. 4.

Приезд самой А. А. Михайловой в Париж в 1925 году был возможен, однако она не захотела оставлять в Ленинграде мужа (с ним у Сомова были в целом корректные, но далекие от дружественных отношения). Художник объяснял в дневнике: «Писал Анюте в отв[ет] на ее письмо: ее план приехать в П[ариж] с С[ергеем] Дмитр[иевичем]. Я ей откровенно написал, что нахожу этот план неудачным» [36] . Возможно, Сомов надеялся уговорить сестру остаться с ним во Франции, тогда как присутствие С. Д. Михайлова его не устраивало.

36

Запись от 22 декабря 1925 г.