Дневник

Остывает, и хочется в мех. Под подошвой скребётся короста. Нету Родины слаще взамен. И теплей – одеяльце на ней ни начинкой не вышло, ни ростом. Что же ходишь, как вечный студент, по её букварям-закоулкам?! Будто не на чем больше дудеть?! То побудешь живою, то в тень превратишься в такую прогулку… Этот город всё терпит, снося даже голый декабрь без покрова, где почти каждый житель «носат»… Но едва «раскатаешь назад» жизнь российскую, «взятую кровью». Что же – сбедствуем, коли дано! Есть на наши головушки Промысл. Как же ночь начиналась давно… И почти упирается вновь в стынь декабрьскую… Холод – не промах. 7 декабря

* * *

Каждой твари по паре… И Ной строит медленно, но неотступно… Так и наш и шажок, и поступок или праведный, или иной. Дунь на небо – и буря придёт. Ты подуй на ожог и на язву… Что до сроку не видно, не ясно — пусть тебя остановит, «бретёр»… С Ноем в сорок таинственных волн погрузись, и голубка оливу принесёт – молоко и колйво. Се конец и зачатье – от яслей до печати. 7 декабря

Любовь в декабре

Подуло севером и, как всегда, врасплох, застало нас, не в меру не готовых… Куда ж податься сиротам, раз плох — нет, не характер… Но характер тоже. Здесь мало света – солнечный лимит. А снег перемешался с чем придётся… И градус где-то близко с нулевым, и полдень точно к полночи притёрся… Ах, если бы… А там была весна… Там бабочки резвились, пели пташки… Без косточек там зрели словеса и следом прорастали в душах даже… Здесь холодно. Никто ничью судьбу собою не сотрёт, не нарисует. Так ветер продувает голытьбу, что выстудиться, бедная, рискует… Оденемся в смирение хоть раз и будем ждать, куда укажет Пастырь. …А ветер и на лучшее горазд — и новый снег налепит, будто пластырь… 13 декабря

Снегирь. Посвящение

Не видно снегиря, но помнится, что красно посвистывает и садится поклевать на выстуженный лес, на тощие хлеба российские… Звенеть и тихо колебать заснеженную даль даётся не напрасно. В пурпуровую высь закатную вперясь, поклёвывая, сам колеблешь чью-то ветку, карминовым мазком нагрудного пера сзывая за собой собратьев откровенно… А мы с тобой грустим, хоть перышки «под цвет», хоть есть ещё «на нас» и деревце, и крошка… Но чаще голосок «сдаётся под процент», и в роще стережёт прожорливая кошка… 15 декабря

В холода

Почти из ничего произрастает поросль стихии и стиха и множится сама. Но почва и зерно ещё бесплодны порознь и истины трофей находится не в спорах. И ширится зима. Холодным декабрём сгоришь у батареи с вскипевшею водой, где плавится металл… Но то, что обожжёт, души не отогреет. Здесь долгая вина, короткие огрехи, «бесхозная метла». В людской, как повелось, то холодно, то жарко, сменяется народ. И даже обойдёшь вокруг земного шара, другого не найти – не надобно и шага… Усилился мороз. И только Там тепло. Мы, блудные скотинки, теряемся в пути… Лишь сносим не одни последние ботинки и вырастем из всей изношенной холстинки, попросимся – впустить. 15, 16 декабря

Флорентийский мотив

Флорентийский фонтан врос в столетья. Декабрьский мороз возвращает туда, где тосканское солнце в разлив… Брунеллески, холмы… И, как кажется, зимних морок нету вовсе… Но мы, и с морокой, с концами вросли в потемневшую даль, в мерзлоту, в усечённый июль… Что «таковским» весна в феврале и тепло до зимы?! Наглотавшись и раз этих, с золотом, синих пилюль, продолжения ждём, согреваясь всё больше взаймы… Ломит кости, а ночь затянулась – конец декабря. Сколько холода… Как высоко Брунеллески – полёт! И летишь в декабре над Флоренцией, но втихаря, незамеченный вне… На лету спотыкаясь о лёд… 22 декабря

Открытка

К. Александровой

Переменчив Марли. Веет Балтикой. Севера свет. То угрюм, то сварлив. Эхо антики. Поздний рассвет. Балюстрада пуста. Воздух полон. Печалится друг. Всё, чем можем устать, в не «открыточном поле» сотру.

* * *

В. Куллэ

Жизнь берёт за грудки — то меняет мороз на тепло, то бежит из-под ног… Грустно, грусть, загрустить — этак сколько уже натекло… Подставляйте под дно! Горстью высыпан к нам новый снег — что за старый приём! Постоим у окна и увидим совсем не во сне, как торчит остриё… 29 декабря

2008

ФЕРАПОНТОВСКИЙ СБОРНИК

1

…Он вздыхал и жаловался на свою привычку к комфорту…

П. Муратов. Париж. 1927

Кириллов – через жизнь! Сей час – через Европу, её гулянья флёр (дух), сытости броню — покоишься… Браню, стыжусь – не робким в садовника саду сухие черешки оплакивать, поить слезою, кровью, каплей Отеческой воды – ждать жданием… И здесь, в Кирилловой зиме, глядеть, как через кальку, на выставленный след в непраздной борозде. 9 февраля, Иоанна Златоустого

2

Вологодское сиротство не сродни иной кручине. Над стеной летает ворон – не грачи, не золотой надвратный ангел трубным гласом душу нудит, а – с высока – ясным глазом. Заведём с водой озёрной чай за полночь позабыть житьё худое и запомнить, как светло в ночи остывшей, в чёрной сини, от лампады, что затеплил Старый Симон. К братьям инокам сошлись те и эти (и ловитва – посейчас – в те же сети), чьё сиротство не в пример Отчей ласке. В вологодские снега – на салазках, на санях, пешком – по льдам и сугробам… Напрямки – и в колыбель, и ко гробу. Кириллов—Ферапонтово—Москва, 10–15 февраля

3

М. Серебряковой

Тут бегает в снежке китайская дворняжка и пахнет посильней заезжий мандарин, тут император – чушь, и здешние дворяне умеют без затей – что прятать, что дарить. Сохранно и светло открыто миру в очи (за три на десять дней и полутыщу лет), чем тощая земля цветёт и мироточит, питается вода и полно дышит лес. Здесь жизнь сотворена рукою богомаза, водимою другой, невидимой рукой, и может быть – не нам, и может – не в укор, меняющим лицо на лицевую маску. 15 февраля, Сретение

4

В глубокой траве незабудки растут, Упругий укропчик ромашки, Лилового клевера шишечки тут И бело-зелёные кашки… Ю. Кублановский

…И прочие цветы покоятся под спудом, безмолвствуют вовне и верность берегут. За этим – никакой не позабыт, не спутан, распахивая твердь на прежнем берегу. В земле изгоя нет – кормилица и матерь. Лишь мы – между землёй и небом – в перекат, по ветру. На краях: Отеческий гиматий и Девы омофор – «Иные берега». 15 февраля