Дневник

Вослед (Своим путём)

Г. Е.

…А в Медон – побегу, в Фонтенбло — пешим ходом, хрустальным полётом стрекозы заводной… На табло — перелёт не отметить, поломан ветхий перечень чисел и стран… И к сему – не готовится трап. Отойдя от обыденных травм, по земле похожу без опаски, в чьей утробе движение трав, первородный не ведая страх, возвещает всемирную Пасху. Под звездой в Женевьев-де-Буа каждый крест перечтён и отмечен, и промыт лик души добела перешедших из времени в вечность. …Что осталось? Кламар и Париж… Целый мир, капля времени, вечер… Где сошлись тьма и свет – не в пари, а – всерьёз. Где в иначе – не верю. 25 мая

ОСТРОВ К. (ОТЦОВО)

1. Благословение

о. Александру

Что там, на оливковом Корфу, где тихо лежит Спиридон? Куда в запечатанном кофре поклажу везёт скопидом — увы, не насельник вселенной обители – брат-временщик, натужно снующий всё лето с мамоной, поднятой на щит… Но шапку в бедняцких прорехах Святой не сменил на убор с достоинством бренного злата; и только сияньем залатан нездешним (смотрите в упор!) её промежуток и атом. А рядом сестра Феодора — посмертная воля Небес; и всё осязание бездн блаженства – в душе Антидора. Добраться до Керкиры, выплыть из облак в морскую волну и тотчас попасть на войну святую – в пожизненный выбор! 8 июня

2. Весь день…

Что там, на дурманящем Корфу, дарующем запахи с гор? Где мы, как болящие корью, враз мечены: бог и изгой. Двух чаек полёт над водами, писк пигалиц-пташек в сосне… И даже бы если б вам дали увидеть – как вижу – во сне: зелёное, синее, в смеси, в касаньи, в слияньи – за край! Услышала б в ласковом смехе ответном – сомнения крап. Корфу, 11 июня

3

Ни детская болезнь, ни взрослого усталость нисколько и ничем не надобны воде, волне и рыбам в них, впадающей скале в неверную волну – пришла и не осталась. Когда смотрю на них, стыжусь своей затеи успеть не быть собой; собою не успеть — не страшно ли, душа? Приходят и за теми, кто долго созревал и вовремя – неспел. Сравняются с тобой, не тонущая Корфу, беременность жены и мужа ремесло, которые дитя и выносят, и вскормят, и воина взрастят без упражненья слов. И будут да и нет, и Слово в тихом ветре — за этим и плыву в Ионической соли к поднятой из глубин неповреждённой вере, сбывающейся в срок, как масло из олив. 11 июня

4. День за днём (Дорога)

Здесь каперс впивается в камень, с цветками, нежней головы младенческой; вытканы ткани серебряной ризы горы оливами; скраб ежевики, лиловых глициний разлив… И камни, почти не живые, корнями в столетья вросли… Пред Керкрой гора расступилась — морского касания бриз… Доносится: «Агиос Спирос!» из недр усыпальницы – риз свечение, чёрные рясы, нетленные мощи, лампад густой виноград, ряд за рядом… Молитва – за плач и за радость. …Но в путь. Восхожденье олив на новый подъём. Жёлтым дроком одета обочина. Лист оливы в низине не дрогнет… От моря до моря покой. Меж них – колыбель и погост. 12, 13 июня

5. Весь день

Когда обжигающий Корфу уйдёт под хребет корабля холодного, памятью кормчей оставлю «с три короба» я — оранжевых бабочек, скалы, подвижность изменчивых вод, черту, перейдённую с карты на линию берега… Свод оттенков, звучания, небо с загруженным неводом звёзд… оставшись, не раз призовёт откликнуться, где бы я ни был. И как бы надолго ни смерклось — к тому приложиться; глазам — увидеть, как щедра лоза Подателя. Мерена мерой. Корфу, 13 июня

6. Послесловие

Что спящая Керкира видит под плеск ионических вод? Уснувших холмов пирамиды округлые, древний кивот Святителя? Слышу в разлуке просторное пенье сельчан, настигшее сердце и слуха, не дремля – крепить и смягчать. Стать тем, чьё вместилище равно любому созданью Творца, чтоб не отвела от дворца небесного дольняя рана… А рану как в раму одеть в обёрнутый Керкирой «дорон» [7] . Туда, где встречает Отец, идти не чужим коридором. Где каждый исполненный шаг — история. Прошлое – снится. Неспящая плачет душа на кончике влажной ресницы. 18 июня

7

Дар, подарок (греч.).

7. Оборачиваясь (Послесловие 2)

Н. Л.

Что следует за тем, что светло и счастливо — по солнцу и луне простую жизнь вести, что прячутся поврозь поочередь в оливах, раскачиваясь, как качели и весы? Как взвесить ясный день, сменяющийся ночью под звёздами вблизи (попробуй не задеть!), ворота отыскать (где ключик, где замочек?) в грядущее (а как, и это – не за тем?)? Войти, дышать, любить, терпеть, теряя скорость на спуске (так и так), сверяясь – на подъём, вписать в свою тетрадь от корочки до корки, и знать, что ничего не будет – на потом. Теперь. Теперь живёшь то хульно, то похвально. Растишь неровно сад, не много о плодах заботясь, порешив, что до скончанья хватит чередованья… Не – помысля – оплошать. Не ведая конца, то нежишься, то стынешь, излечиваясь лишь Отеческим теплом, Чьей милостью в саду цветут цветы простые, дающие плоды под времени стило. И всё же – брег и миг! Сворачивая шею в опальной чешуе (опален – опалён), по жизнь благодарю короткое решенье — вместиться целиком в открытый окоём. Москва, 19–21 июня

8. Послесловие 3 (Вослед)

Обернуться-обернуться. На серебряный песочек на краю, на дикий выступ неприступного утёса, где барашками пасётся горсть волны, нагой и тёплой. Кто не знает расстоянья – не сворачивает шею; не расставшись – не забудет, сохранит вперёд и снимет, что посеял. Что свершилось – совершенно! Кто любил – навеки с ними. Топчут пенные барашки твёрдый камень скудных пастбищ. Не скудеет жизнь и брашна жизни только верной паствы. Что свершилось – совершенно. В завтра дверца не открыта. Мир не знает завершенья — славословит неотрывно. Эту радость, этот воздух носим в лёгочных карманах, в окнах глаз, в сердечной сумке — не иссякшим караваном. 23 июня

9. Память

Где вплавь фиолетовый остров теснится к Италии, птиц гнездовья то нежно, то остро теснятся к покрову, ресниц сады керкерийских гречанок теснятся на веках, и звёзд, глубоких, безмолвных, кричащих, теснится над ними извод — там души теснятся высоко, где тесно оливам одним, в святой тесноте бьётся совесть — и тесно кругами от них расходятся горе и радость, теснящие сердце в груди… И вольно слезами отрады свободно о счастье грустить. 1 июля

ПОСЛЕЧТЕНИЯ

1

Что сад? Он тот же лес.

…Из ямы – в Яр – в ярмо, где ящерицей юркой снует официант под тающим парком горячей снеди… В сон, в волненье светлой юбки (любимая), в слезу, в молчание, в наркоз присутствия… Не юг, не волжское теченье — Москва. И, может быть, старей на десять лет. И вызрели давно подсолнуха ячейки, и выросли сады… Кому не тесен лес изменчивой души (и страждущей, и смирной) — за книгу, за перо, как водится… И вновь — история, где жизнь – и около, и мимо, тоску перемешав в покое нажитом. Как классику горька и сладостна надежда на прошлое, саднит бесплодная мечта о будущем… Как вверх взлетаем и на те же вдруг падаем – за ним – смертельные места.