Долгое безумие
Шрифт:
Четверг
По-прежнему ничего.
Кроме счастья между часом и тремя десятью пополудни. Габриель, как всегда, пришел первым. Открыл свой блокнот и рисовал в нем очередной сад: всего земного шара, пожалуй, не хватит, чтобы осуществить его проекты. Он поднял голову и, как всегда, когда видит меня, побледнел. Я пишу об этом не для того, чтобы потрафить своему женскому самолюбию, а просто потому, что это так. Стоило нам развернуть салфетки, как официант-тунисец растворился в воздухе. А с ним и метрдотель, баск, любитель велосипедов. Растворились и обои, и сухие цветы, и фотографии великих спортсменов с посвящениями хозяину… И ресторан, и весь мир — все куда-то
Стоит нам оказаться вместе, нас распирает от безумной гордости. В который раз мы убеждаемся, что перед столь очевидной силой нашей любви реальность отступает на второй план, улетучивается, стушевывается. Зато потом с еще большей силой берет свое.
— Что будем делать?
Обед был закончен, кофе выпит, и не по одной чашке, счет оплачен. Мы стояли на улице. Никогда еще шум с проезжей части так не поражал мой слух, никогда мигание зеленого креста аптеки так не слепило моих глаз, проникая чуть не до мозга, никогда воздух не казался таким загрязненным. Реальность настойчиво напоминала нам о своем существовании. Передышка подошла к концу. Реальность всеми силами пыталась проникнуть на наш островок, чтобы разрушить его и разделить нас.
Я взглянула на Габриеля. Момент был подходящий. Сейчас мой рыцарь сделает повелительный жест, из-под земли возникнет лимузин с затемненными стеклами с невозмутимым азиатом за рулем. И мы тронемся в путь к новой жизни. И, может быть, даже, перед тем как броситься друг другу в объятия на заднем сиденье, мы сделаем ручкой реальности. А она будет в бешенстве стучать ногами, оттого что от нее ускользнула эта парочка.
Габриель поцеловал меня в волосы. Никакой лимузин не появился, и мы разошлись в разные стороны. Остров разбился, реальность торжествовала.
— Мама, почему ты так поздно пишешь, сидя на кухне? На пороге кухни топтался Мигель. Из-под его короткой пижамной курточки виднелся пупок.
— Ты что, хочешь быть поближе к еде из-за того, что голодна, когда работаешь?
Я уложила его.
Пошел дождь. Реальность все прибрала к рукам. Утром я вышла из дома, передо мной остановился темно-зеленый автомобиль. Это была не карета, а всего лишь тачка на колесах, на каких передвигаются в конце XX века.
Опустилось стекло. Показалась улыбающаяся усатая физиономия.
— Как дождь, такси все куда-то пропадают. Могу подвезти вас.
Это был мой коллега, один из тех, с кем сталкиваешься в коридоре и обмениваешься парой слов у автомата с кофе.
— Что ж, я не прочь.
Стоило мне сесть, как окна запотели изнутри, словно опустились шторки.
— Это я виновата. Промокла под дождем. Надо было бежать быстрее.
— Не боитесь простудиться? В багажнике есть одеяло.
Я не ответила. Смотрела прямо перед собой в затуманившееся ветровое стекло. Сидела прямо, положив руки на колени. Бывает, тобой овладевает какой-то ступор. Так случилось и со мной. Коллега вел машину очень аккуратно, протирая время от времени стекла тряпкой. В какой-то момент он сказал:
— Вам бы надо обсохнуть.
И этим его словам, произнесенным глухим, задушенным голосом, не удалось вывести меня из моего состояния. Они были подтверждением моей страстной просьбы, повисшей в тишине. Машина остановилась. Ничего не было видно: ни нам, ни нас. Мое платье было застегнуто на четыре перламутровые пуговички — по две на каждом плече. Рука прошлась по моим плечам. Платье было расстегнуто.
Когда-нибудь расскажу об
этом Габриелю, пусть ревнует. Ревнует к тому, что это осталось в моей памяти. Он должен знать. Он из той редчайшей породы мужчин, более жадных до всего, что касается женщины, чем пугающихся боли, которую она может причинить. Он не без недостатков, но трусом в любви его не назовешь.Коллеге было невдомек, что я готовлюсь к похищению. А такая женщина — самая верная из всех.
Я отказала ему. Очень спокойно, мягко. Он отпрянул. Гримаса разочарования, какой-то детской досады делала его моложе на целую жизнь. Никакой злобы. Он бросил на меня шутливый пристальный взгляд и произнес замечательную фразу:
— То-то я смотрю.
Женщина ответила вам отказом, а вы без всякого негодования произносите «то-то я смотрю». Он заслуживал вознаграждения. Я поцеловала его в лоб. Он доставил меня в министерство.
Нам предстояло часто встречаться потом — на коктейлях, собраниях. И он всегда приветствовал меня этой фразой: «То-то я смотрю».
Вот и все, что случилось в четверг, день четвертый. Всю эту неделю я была налегке, для Габриеля.
Пятница и суббота
Отныне я навожу страх на окружающих. Женщина, пишущая по ночам на кухне, пугает всех своих мужчин…
Сперва пришли посмотреть на меня старшие — Жан-Батист и Патрик — и стали испуганно допытываться:
— Мама, что с тобой? Тебе с нами плохо?
Видимо, Мигель рассказал им о моей новой привычке проводить ночь у холодильника.
Я попыталась их успокоить. Но как успокоить детей, когда вокруг темно? Я зажгла везде свет, отвела их в спальню.
Только села за дневник, появился он: молчальник, муж. Долго стоял на пороге. Я сидела к нему спиной. Слышала его дыхание и слова, которые он не произнес вслух. Чувствовала позади себя пропасть, ее ледяное дыхание, пропасть, до краев наполненную болью. Я позвала на помощь: Габриель, где же ты? Если ты будешь медлить, я соскользну в пропасть. Как ты тогда меня достанешь? Ты будешь виноват.
Можно ли сражаться со своей семьей? Я вернулась к средоточию супружества: 200x160.
Теперь я пишу, пристроившись в ванной. Прежде чем снова встать, пришлось долго ждать, пока все уснут.
Под моими волосами, которые я сто раз расчесывала на ночь — спереди назад и сзади вперед (навык, доставшийся мне от матери), спорят два голоса. Первый говорит: твой Габриель — закоренелый отличник, хочет из похищения сделать шедевр, что в сравнении с этим неделя? У Стендаля и то ушло восемь недель на то, чтобы надиктовать «Пармскую обитель»… Дай ему еще время, прежде чем окончательно терять надежду. Второй отвечает: кончено, моя дорогая, этот человек не способен умыкнуть тебя на белом коне под звуки Те Deum [24] или рок-оперы. Отправляйся спать.
24
Те deum laudamus (лат.) — «Тебе бога хвалим» — начальные слова католического благодарственного гимна.
Воскресенье
Наконец я обрела спокойствие.
Нет ничего более пустого, чем парижская квартира воскресным днем, когда вся семья разбежалась кто куда.
Много часов подряд по улице не проехала ни одна машина. Загородные дома Ионны и Нормандии оттянули на себя все средства передвижения столицы.
Я сижу в гостиной на своем любимом месте на диване с книгой Дэвида Гарнетта в руках — читаю про женщину, превратившуюся в лису. Если бы не какой-то непонятный звук, тишина была бы полная.