Долгое безумие
Шрифт:
— Дорогая, времена другие. Половина пар в Париже разводятся.
— В этом я остаюсь человеком прошлого века.
— Вот увидишь, мы заглушим твой закон, обманем его, забьем прекрасным зрелищем нашей любви, и в один прекрасный день он уступит очевидности и снимет шляпу перед нами, станет нам аплодировать. Скажи, что ты мне веришь.
Она выдавливала из себя еле слышное «да», только чтобы доставить мне удовольствие. Я знал, что в ней происходит в эти минуты, когда ее сердце рвется на части, на глазах выступают слезы, хотя на устах и играет улыбка.
Элизабет была не робкого десятка и отважно сражалась за себя с судьбой в закоулке на Монпарнасском
Я был на грани того, чтобы попросить секретаршу привязывать меня перед ее уходом, настолько сильным было мое желание сорваться с работы и бежать к своей возлюбленной, несмотря на ее категорический запрет.
Я обещал себе побывать однажды в Мали. Дело в том, что единственными союзниками Элизабет на вокзале были уборщицы, малийские женщины. Они не могли не обратить внимания на элегантную даму, подолгу разговаривающую по телефону, нередко плачущую. Наверняка прислушивались. И поняли, что с парижанкой происходит что-то такое, от чего ей никак не избавиться…
Они предлагали ей и горячий кофе, и успокоительное, думали даже, что она страдает животом, пытались напоить отваром.
У меня так и не нашлось времени побывать там и поблагодарить их за благожелательность.
Сейчас как раз время.
Сам я, упершись, как ломовая лошадь, изо всех сил тянул лямку: легенда, она одна способна противостоять закону. Я не боялся быть смешным. Звал на помощь всех, кого только было можно. Даже генерала де Голля. Кто, как не он, преступил закон 18 июня 1940 года [25] ? А потом уж легенда сделала свое дело по отношению к нему.
— Элизабет?
— Слушаю тебя.
— Как наш сынок?
— Не надо, Габриель. Мы заключили с тобой договор. Правду откроем ему позже. Сейчас ему нужна надежная, крепкая семья. Встреча с тобой потрясет его.
25
Перебравшись после формирования правительства Петена 17 июня в Лондон, Шарль де Голль провозгласил там знаменитый «призыв 18 июня» продолжать борьбу с силами Оси.
— Я не о том.
— О чем же?
— Ты заметила?
— Что?
— Ну, признаки…
— Признаки чего?
— Не знаю, как сказать… Литературные способности, что ли. Он читает, пишет?
— Ты спрашиваешь, не стал ли он в свои семь лет Сервантесом? Обмакнул ли он перо Сержан-Мажор в чернильницу Ватерман, чтобы поведать миру историю своих родителей? С сожалением и радостью одновременно сообщаю тебе, что наш сын — нормальный ребенок! Он переходит в десятый класс, любит Тентена и футбол. Доброй ночи.
Минуту спустя снова раздавался звонок.
— Габриель, не воображай, что мы произвели на свет далай-ламу.
Она попала в точку. Именно такова и была моя цель: незаметно внедриться в жизнь моего сына и засечь в нем признаки будущей гениальности. Как жители Тибета ищут мальчика, который станет вождем.
Легенда, нужна была легенда.
— Элизабет, мы потихоньку скатываемся в обычный адюльтер.
Она не возражала.
— Нужно что-нибудь придумать. Так я придумал кое-что, не ахти, конечно, но все же что спасло бы нас
от слишком вульгарной тошнотворной банальности и позволило бы меньше переживать.XXXVI
— Ты и впрямь этого хочешь?
Голос Элизабет звучал по телефону так же, как и в тот вечер, когда мы были с ней в ресторане возле Коллеж де Франс (средневековые своды, свечи на столиках), — те же нотки веселья и бесшабашности, те же самые слова. Я тогда спросил, не может ли она снять юбку, чтобы меню было не таким пресным.
— Ты и впрямь этого хочешь?
То, что последовало за этим, — сладчайшее из моих воспоминаний. Извивающиеся движения тела, падающая к ногам ткань, ноги, плохо прикрытые скатертью и салфеткой, взгляды официантки.
Из прошлого песни не выкинешь. Но вернемся к настоящему.
Так вот, на вопрос Элизабет, действительно ли я этого хочу, я ответил утвердительно, покраснел и смутился предстоящей перспективой.
— Замечательно. Немедленно выезжаем. Он ждет меня внизу в машине. Мы сядем на пароход. Захвати валиум, чтобы не страдать от морской болезни. Встречаемся в ресторане «Прибежище китов», в центре деревушки, рядом с площадкой для крикета, слева, если подъезжать со стороны Кренсбрука. Я заказала два столика, один — на твое имя. Удачи нам. И да поможет нам Бог.
Это был Он.
В трех столиках от моего перед бокалом красного вина, стаканом воды, чайной розой в миниатюрной бутылочке и свечой — непременным атрибутом подобного заведения — сидел Он.
Я окрестил его вечным, поскольку, несмотря на все мои усилия, он не желал уйти с моего пути, и призраком, поскольку он был с нами, пусть мы его и не видели. Я узнал бы его из тысяч других мужей, ведь Элизабет столько рассказывала о нем за эти годы. Это был почти мой брат. Более того, мое второе «я». Ни в чем не похожий на меня: выше ростом, темноглазый, плешивый, — скорее даже моя полная противоположность, он был тем не менее моим двойником и похитителем моего главного достояния — любимой женщины.
Он сидел неподвижно. Казалось, это кадр из фильма, остановленного по воле режиссера. Или что он нарочно застыл, чтоб дать мне свыкнуться с ним.
С моего места мне не было видно Элизабет. Я буквально кожей ощущал ее присутствие, но какой-то кудрявый блондин, двойник актера Майкла Кейна, закрывал ее. Открытый «сааб» перед входом мог принадлежать только этому персонажу. Если бы не он, я бы наверняка смалодушничал и бежал куда глаза глядят, лишь бы не встречаться лицом к лицу с мужем Элизабет. Напротив того, кого я мысленно окрестил Майклом, сидела яркая брюнетка, выглядевшая так, как обычно представляешь себе психоаналитика. Она не умолкала ни на минуту, и из ее слов следовало, что тот никак не может повзрослеть. Бедняга, он тоже подумывал, как бы смыться. Мы бы сели в его «сааб» и вмиг домчали бы до порта, а там — ищи ветра в поле.
Собравшись с мыслями, я огляделся. По стенам были развешаны морские пейзажи и акварели, изображающие различные растения. Потолок был выкрашен в белый цвет. Повсюду медь. Типичная Англия. И, как всегда, я был единственным одиночкой.
Вдруг застывший призрак задвигался. Его правая рука схватила вилку, воткнула ее в тарелку с рыбным ассорти и поднесла ко рту. И так много раз, причем безостановочно и быстро. За десять секунд от закуски осталось одно воспоминание.
Меня передернуло, стало жаль его. Из достоверных источников мне было известно, что эта жадность в еде оборачивалась к середине ночи приступами желудочных колик.