Долгое безумие

— Кабы не мой возраст, и я бы с головой окунулся в чувство, господин Габриель, ведь чувство — язык, на котором говорит душа…

Выдав очередную сентенцию, он уходил додумывать ее в свою каморку.

Мишель С. навещал друга каждый день перед обедом. Вскоре с ним стали заходить и члены его научной группы.

— Ты уверен, что не можешь спуститься хотя бы на полчаса? Пообедали бы вместе. Нам будет тебя не хватать. Такая любовь согревает сердце.

Его коллеги, две ученые дамы, доктора астрономии, бросали на Габриеля плотоядные взгляды.

— Вы прямо как каторжный!

— Подумать только, такая страсть!

— Как себя чувствует малыш?

— Как его зовут?

Нужно было поскорее сообщить Элизабет потрясающую новость: нам уже завидуют, это начало легенды. Это помогло бы ей справиться с целым сонмом угрызений совести, не перестававших ее мучить.

Что же до имени младенца, пришлось бы заново поведать всю нашу историю, чтобы объяснить появление четырнадцати имен: Мигель, Лоренс, Анри, Оноре, Постав, Чарльз, Марсель, Луи-Фердинан, Вирджиния, Эрнест, Владимир, Габриель, Альваро, Жорж. Имея стольких небесных покровителей, стольких гениальных предков: Сервантеса, Стерна, Стендаля, Бальзака, Флобера, Диккенса, Пруста, Селина, Вулф, Хэмингуэя, Набокова, Гарсия Маркеса, Мютиса, Сименона — признанных во всем мире мастеров рассказа, как было не надеяться, что родившийся человечек возьмется однажды за перо, чтобы описать любовь своих родителей и таким образом отпустить им их грехи.

Спи, Элизабет, легенда уже в пути.

Целых два дня Элизабет не могла выйти на улицу, так как ей наносили визиты многочисленные родственники. В открытое окно Габриель видел лишь чьи-то спины и букеты цветов.

Да и медицинский персонал был начеку. Стоило ей появиться у окна с сыном в руках, как тут же появлялась сиделка и отгоняла ее. Мать укладывали в постель, дитя — в люльку. В Сен-Венсан-де-Поль со сквозняками не шутили.

Зато по ночам раздавался телефонный звонок. Габриель бросался к облупленному столику, на котором был установлен аппарат, оставшийся еще с тех пор, когда Обсерватория работала.

— Меня не выпускают. — Голос Элизабет казался простуженным.

Она почти тотчас же вешала трубку. Видимо, кому-то из церберов удавалось застукать ее в телефонной кабинке в конце коридора. Габриель представлял себе, как она пристыженно, с опущенной головой, маленькими шажками возвращается в палату. Ей и в голову не приходило взбунтоваться, хотя она была по натуре борцом.

Габриель еще долго не мог оторвать взгляда от трубки.

— Надеюсь, ничего плохого? — интересовался консьерж.

— Нет-нет, простите, что разбудил вас.

XXVIII

Однажды во второй половине дня белая «рено» увезла ее из клиники. У Габриеля было достаточно времени, чтобы сложить походную кровать, погладить старый телескоп, проститься с консьержем («Вы вернетесь? Обещаете? У вас ведь будут еще дети?»), обнять Мишеля.

Авеню Данфер-Рошро была запружена автомобилями, и белая «рено» не сделала и десяти метров. В зеркальце заднего вида он видел Элизабет и кончик голубого конверта, в который был завернут младенец.

Он двинулся вслед за автомобилем, не скрываясь, как пес, привязанный сзади к колымаге. Когда пробка немного рассосалась и автомобиль стал набирать скорость, Габриель побежал. На бульваре Монпарнас автомобиль оторвался и исчез по направлению к «Куполь».

Он вернулся к клинике и сел напротив на скамью. Воображение тут же нарисовало ему будущую табличку:

В этой клинике

15 октября 1967 года

родился

Мигель Лоренс Анри Оноре Постав Чарльз Марсель

Луи-Фердинан Вирждиния Эрнест Владимир Габриель Апьваро Жорж,

автор одного из самых волнующих романов о любви

всех времен

Куда бы ее прикрепить? Разве что справа над главным входом? Ну конечно же! Над ним или под голубыми мигающими буквами?

XXIX

Необходимость в Обсерватории отпала: первые месяцы своей жизни ребенок содержится под строгим надзором. И тот, кто не вхож в дом, неизменно оказывается перед закрытыми окнами и черными ходами. Остается лишь торчать перед домом на тротуаре, смешиваясь периодически со стайками возвращающихся из школы детей и их мамаш или сопровождающих лиц. Правда, этим не стоило злоупотреблять, поскольку его могли засечь, позвать полицию, прогнать.

Габриель изредка наведывался в Обсерваторию, чтобы воскресить недавние ощущения. Но оттуда не было видно даже крыши темницы, где томилось его дитя.

Наведывался он и в мэрию XIV округа, что в двух шагах от бронзового льва, и в кабинете гражданских актов на первом этаже просил показать ему книгу в черном переплете, перелистывая которую останавливался на странице под датой 15 октября. Служащий мэрии, ставший ему чуть ли не другом, снова и снова удивлялся:

— Что, неплохо? Я понимаю, почему вы возвращаетесь. Не устаешь даваться диву: четырнадцать имен для одного младенца. Люди посходили с ума.

Сколько раз Габриель задавался вопросом: а не взять ли ластик и не стереть ли след лжепапаши, легонько, с почтением? И не вывести ли на ставшей в этом месте шероховатой бумаге имя настоящего отца: Габриеля О., родившегося 22 марта 1924 года в Сен-Жан-де-Люз.

XXX

— Как поживает твоя островитянка, Габриель?

— По тебе не скажешь, что ты нашел себе применение.

Как ни старался он изображать беспечного и счастливого любовника, Энн и Клара с первого взгляда догадались, в каком плачевном состоянии он пребывает. С тех пор как он встретил Элизабет, его жизнь превратилась в кругосветное путешествие на выживание: ради нескольких часов ослепительного счастья приходилось месяцами болтаться в пустынном, без единого дуновения ветерка, без солнца море с его удушающей тишиной, поскольку уши Габриеля были закрыты для всего, что не было любимым голосом. Время останавливалось. Радостные воспоминания были что саргассовы водоросли, ревниво цепляющиеся за него и не дающие двигаться вперед. А может, время просто-напросто перестало существовать и возвращалось к жизни только тогда, когда раздавался звонок «это я», начинало бешено нагонять упущенное, а потом вновь впадало в анабиоз.

Габриель много работал и даже преуспел. Но жил заживо погребенным.

— Бедный Габриель познает азы профессии под названием «адюльтер».

— Надо сказать, весьма жестокой.

— Не будем подтрунивать над ним. Он такой бледный.

Сестры ухватили его за руки и хорошенько встряхнули.

— Габриель, не стоит наливать молоко в китайский фарфор.

— Габриель, мы много думали о тебе.

— И вот к какому выводу пришли: тебе надо брать пример с жителей Арана. Тебе знакомо это название?

Габриель покачал головой. В уме всплыли какие-то точки на карте Ирландии, вроде какой-то архипелаг в Гальвейской бухте.

— Вот послушай. Один из самых познавательных писателей мира — Николя Бувье, он учит нас многим вещам.

Клара нацепила на нос пенсне. Надо сказать, в иные минуты — как правило, торжественные — она обожала изображать старую англичанку.

Когда же было положено начало тому сизифову труду, который превратил скалы в пастбища и поля? Дату установить невозможно, но если судить по тому, как это делалось еще в начале тридцатых годов, времени на это ушло немало и начало было положено в раннем средневековье, когда Ирландия была еще полна необузданной энергии. В скале выдалбливали железным орудием параллельные довольно глубокие борозды шириной в полметра. Из битого камня на границе участка, который часто даже не являлся собственностью, а брался внаем, возводили изгородь. Затем эти траншеи в скале засыпали смесью мелкого песка и водорослей, которые добывали во время отлива и поднимали наверх в корзинах, укрепленных на спине с помощью ремней. Туда сажали батат и немного ржи, чтобы было чем латать соломенные крыши. Через год-два укрепляли изгороди, наносили еще несколько слоев водорослей и лишь годы спустя получали немного пригодной для земледелия почвы. [23]

23

«Дневник Арана и других мест», изд-во «Пайо», 1990. — Примеч. автора.