Дорога

«Неприхотливый одуванчик…»

Неприхотливый одуванчик Был по-весеннему заманчив, Когда вплетала я в венок Впервые горький стебелек. Мне вкус его знаком был с детства — Природы-матери наследство. Мне позабыть его нельзя, По свету белому скользя. Пускай слабею и ропщу, — Я одуванчик отыщу. Апрель 1959

«Давно с недугами знакома…»

Давно с недугами знакома, И старость у меня как дома, Но все же до сердцебиения Хочу весны, ее цветения, Ее пленительных тревог И радостей (прости мне бог). Со сроками вступаю в спор. И до каких же это пор? Пора бы знать, что эти сроки Неоспоримы и жестоки. Они как длительный конфуз Для престарелых наших муз. Стихами горбится подушка. Стыдись, почтенная старушка, И «поэтических затей», И одержимости своей! Усни. Сложи на сердце руки, И пусть тебе приснятся внуки, Не элегический сонет. Увы! Сонетов больше нет, Но есть молчанье у порога, Где обрывается дорога. Апрель 1959

«Все в этом мире приблизительно…»

Все в этом мире приблизительно: Струится форма, меркнет свет, Приемлю только умозрительно И образ каждый, и предмет. А очевидность примитивная Давно не тешит глаз моих. Осталась только жизнь пассивная, Разгул фантазии да стих. Вот с ним, должно быть, и умру я, Строфу последнюю рифмуя. Апрель 1959

«Здесь распластано тело мое…»

Здесь распластано тело мое. Птичий голос, хваля бытие, Все твердит заклинанье свое: «Ти es Dieu, tu es Dieu, tu es Dieu». Но доносит мне голос едва Святотатственные слова, И бездумна моя голова, И плывет надо мной синева, И растет надо мною трава, Превращается жизнь в забытье, Превращается в эхо свое, — Tu es Dieu, tu es Dieu, tu es Dieu. 1959. Репино

«Есть к стихам в голове привычка…»

Есть к стихам в голове привычка, А рифмы всегда со мной, Вот и эти напела мне птичка Нынче в Кавголове, под сосной. Вероятно, инкогнито местное, Серогрудка какая-нибудь Заурядная, малоизвестная Растревожила щебетом грудь. И не сдерживая ликования, Славит новую эту зарю И мое с ней сосуществование, О котором в стихах говорю. Лето 1959. Кавголово

«Там, в двух шагах от сердца моего…»

Там, в двух шагах от сердца моего, Харчевня есть — «Сиреневая ветка». Туда прохожие заглядывают редко, А чаще не бывает никого. Туда я прихожу для необычных встреч. За столик мы, два призрака, садимся, Беззвучную ведем друг с другом речь, Не поднимая глаз, глядим, не наглядимся. Галлюцинации ли то, иль просто тени, Видения, возникшие в дыму И жив ли ты, иль умер, — не пойму… А за окном наркоз ночной сирени Потворствует свиданью моему. 1 ноября 1960

«Из бесформенной хляби доносится вдруг…»

Из бесформенной хляби доносится вдруг: «Вас приветствует старый, давнишний друг. Может, вспомните дачу на взморье под Ригой, Вы разучивали в то лето Грига. И особенно нравилась Вам когда-то В ми миноре стремительная соната». Этот голос врасплох. И в ответ я молчу. Осторожная память погасила свечу, И на ночь стало все в этом мире похоже. И откуда тот голос — неведомо тоже. 25 ноября 1960

«Хамелеоны пестрых слов…»

Хамелеоны пестрых слов, Коварство их и многоличье… Спасай меня, косноязычье! Дай рык звериный, горло птичье, Заблудшего оленя рев! Они правдивей во сто крат И во сто крат красноречивей, Когда поют с природой в лад, Когда в бесхитростном порыве О бытии своем вопят. Будь как они! Завидуй им, Они одни чисты, как пламя, О чем не ведают и сами, А мы лукавим, мы мудрим, И между слов змеей скользим, И ускользаем за словами.

«Я с собой в дорогу дальнюю…»

Я с собой в дорогу дальнюю Ничего не уношу. Я в неделю поминальную Поминанья не прошу. И оставлю я на память вам Все, чего не нажила, Потому что в мире скаредном Расточительной была. И того лишь между прочими Я наследным нареку, Кто по дальней моей вотчине Унаследует тоску. 1958–1959

«Мне не спится и не рифмуется…»

Мне не спится и не рифмуется, И ни сну, ни стихам не умею помочь. За окном уж с зарею целуется Полуночница — белая ночь. Все разумного быта сторонники На меня уж махнули рукой За режим несуразный такой, Но в стакане, там, на подоконнике, Отгоняя и сон и покой, Пахнет счастьем белый левкой. Лето 1961

«Где-то там, вероятно, в пределах иных…»

Где-то там, вероятно, в пределах иных, Мертвых больше, чем нас, живых, И от них никуда не уйти. Все равно, будем мы во плоти Или станем тенями без плоти, Но живущим и жившим — нам всем по пути, И мы все — на едином учете, И цари, и плебеи, и триумвират, И полки безымянно погибших солдат, И Гомер, и Пракситель, и старец Сократ — Все посмертно в единый становятся ряд. Рядом тени-пигмеи и тени-громады, Величавые тени героев Эллады, Сохраняющие в веках Не один только пепел и прах, Но и мудрость, и мрамор, и стих Илиады. 1961