Драмы

Парис.

Лавиния, одна из дочерей великого художника.

Кассандра.

Лиза.

Действие в 1576 году, когда Тициан умирал девяносто девяти лет от роду.

Спущен гобеленовый занавес. В просцениуме стоит на низкой колонне бюст Бёклина. У подножия корзина с цветами и цветущими ветвями.

При последних звуках симфонии входит Пролог, за ним его слуги с факелами.

Пролог – юноша в венецианском костюме, он весь в черном, в трауре.

Пролог. Теперь молчите, звуки! Я хочуЗдесь жалобу свою излить о том,О ком я плакать должен прежде всех!Я молод, говорить хочу за тех,В ком молодость играет в эти дни!И тот, чей бюст взирает на меня,Был драгоценный друг моей души,Он был мне нужен в этой темноте!Как лебедь, радостно спеша, плыветИ корм берет из белых рук наяды,Так я склонялся в темные часыК его рукам за пищею желанной —За грезами глубокими души.Лишь этими цветущими ветвямиМне украшать твой образ дорогой?Но ты преобразил передо мнойВесь мир кругом, ты блеском превзошелБлистанье всех цветов и всех ветвей!И, опьяненный, я бросался ницИ чувствовал, как предо мной ронялаСвои одежды чудная природа!Мой друг! я не пошлю герольдов, – имяТвое вещать везде на перекрестках,Как делают по смерти короля:Наследнику он оставляет славуСвою, и камню гробовому – имя.Но ты, волшебник, не совсем исчез!Ушел твой облик видимый, а тыВитаешь всюду, жду я каждый миг —Над бездной не поднимутся ли вдругИз волн ночных нездешние глазаС бессмертною, таинственною силой?..Не кроется ли волосатый фавнЗа чащею, увитою плющом?..Я верить не могу, что я – один,Среди цветов, деревьев и камней,Которые молчат под этим небом,Где облака плывут: возможно, право,Что существо воздушней АриэляЗа мною вьется! Знаю, заключенСоюз волшебный был между тобоюИ существами многими, и лугВ весенний день дарил тебя улыбкой,Как женщина любовника дарит,Проснувшись утром после страстной ночи.Хотел я смерть оплакивать твою —Но радостью уста мои ликуют!Итак, мне не годится здесь стоять.Жезлом я троекратно постучу,Виденьями наполню эту сценуИ отягчу их ношею печали,Чтоб каждый здесь заплакал, размышляя,Как много скорби к нашим всем деламПримешано.Пусть это представленьеКак в зеркале покажет вам печалиТревожного и темного мгновенья.Художнику великому хвалуУслышите из уст воскресших теней.

Уходит, за ним слуги с факелами. Просцениум погружается в темноту. Снова звучит симфония.

Бюст Бёклина исчезает.

Затем слышится троекратный удар жезлом. Гобеленовый занавес раздвигается, открывается сцена.

Сцена представляет террасу на вилле Тициана близ Венеции. Позади терраса окаймлена низкой каменной резной оградою, за нею виднеются в отдалении вершины пиний и тополей. В этой ограде левее обозначена двумя вазами лестница, ведущая вниз в сад и невидимая зрителю. Левая сторона террасы спускается отвесною стеною в сад. Эта стена и ограда террасы заросли плющом и ползучими розами, которые вместе с высокими кустами сада и свесившимися ветвями представляют непроницаемую чащу.

Правая сторона сцены занята ступенями веерообразной лестницы, которая заполняет собою весь угол и ведет к открытому балкону. Отсюда дверь, завешенная занавесом, ведет в комнаты дома. Стена дома, заросшая диким виноградом и ползучими розами, заканчивает сцену с правой стороны. Эта стена украшена бюстами, на подоконниках красуются вазы с ниспадающими ползучими растениями.

Полдень, позднее лето.

На коврах и подушках лежат на ступенях, которые идут вдоль ограды, Дезидерио, Антонио, Батиста и Парис. Все молчат. Ветер шевелит занавес у двери. Тицианелло и Джанино через некоторое время выходят из двери. Дезидерио, Антонио, Батиста и Парис спеша встают им навстречу и озабоченно окружают их. После некоторого молчания.

Парис. Что?

Джанино (глухим голосом). Очень плохо.К Тицианелло, который заливается слезами.Бедный, милый Пиппо!Батиста. Он спит?Джанино. Нет, бредит наяву. ПалитруОн требует.Антонио. Но ведь ее нельзяДавать ему? Джанино. Напротив. Врач сказал:Его не надо мучить. Нужно датьВсе то, о чем он просит.Тицианелло (в отчаянии). Все равно,Умрет он завтра или уж сегодня!Джанино. Сказал он, что скрывать не смеет больше…Парис. Не может умереть он! Невозможно, —Ошибся врач, обманывает нас. Дезидерио. Как, Тициан, творец великий жизни,И смерть? Так кто же вправе еще жить?..Батиста. Но он что чувствует? Опасность видит?Тицианелло. В бреду воображает он, что пишетКартину новую, и жутко видетьКак, задыхаясь, он спешит. ДевицыЕму позируют, а нас он выслал…Антонио. Но как же пишет он, откуда силыБерет? Тицианелло. В загадочном одушевленьи,Как никогда он прежде не писал,Как будто повинуясь приказанью,Мучительно, безумно…

Паж появляется в дверях, за ним следуют слуги. Все пугаются.

Тицианелло.Джанино.Парис.Что? что с ним?Паж. О, успокойтесь. Отдан нам приказКартины из беседки принести. Тицианелло. Зачем?Паж. Он хочет видеть их, сравнить —Он говорит: те жалкие, плохие —С картиной новою. Теперь чудесноПостиг он многие задачи – понял,Что живописцем был плохим… И намВелел картины тотчас принести.Прикажете?Тицианелло. Скорей, скорей! Спешите,Пока вы медлите, томится он.

Слуги между тем проходят через сцену, у лестницы к ним присоединяется паж. Тицианелло идет на цыпочках, осторожно приподнимает занавес, исчезает за дверью. Остальные в беспокойстве ходят взад и вперед.

Антонио (вполголоса). Как страшно! Он, божественный художник,В бреду… и жалок так невыразимо…Тицианелло (возвращаясь). Он успокоился, лицо сияет,Глаза его блестят здоровым блеском,И, бледный, он все пишет, все спешит,Беседуя с девицами, как прежде.Антонио. Так ляжем на ступени, станем вновьНадеяться до будущей тревоги. Батиста (как бы про себя).Тревога… а потом конец… конецТревоге всякой, и существованьеБезжизненное, мертвое, глухое…Еще невероятное сегодняУж совершится завтра…

Пауза.

Джанино. Я устал…Парис. Так жарко веет этот знойный воздух.Тицианелло (улыбаясь). Бедняжка, ты не спал всю ночь! Джанино (приподымаясь, опершись на руку).Да, правда,Я в жизни первый раз не спал всю ночь…Откуда знаешь ты?Тицианелло. Я ощущалВблизи твое дыханье, а потомТы встал и сел поодаль на ступени.Джанино. Казалось мне, как будто странный зовПронесся среди синей томной ночи.И сна в природе не было: онаДышала тихо влажными устами, —Раскинувшись лежала в тьме глубокой,Прислушиваясь к таинству молчанья.Мерцанье звезд струилось непрерывноНа мягкую неспящую траву,И соком наливалися как кровьюПлоды тяжелые при свете яркомЛуны, и серебрились все фонтаныЕе лучам сверкающим навстречу.Проснулись чудных звуков сочетанья,И там, где тень скользила облаков,Я слышал, будто мягко выступалиНагие ноги… Тихо я поднялся —Лежал я прежде около тебя.