Драмы

В то время, как Антонио говорит, в дверях тихо появляются три девицы и останавливаются, слушая его. Тицианелло, который стоит немного поодаль, рассеянный и безучастный, замечает их. Лавиния в богатой одежде венецианской патрицианки, ее белокурые волосы покрыты золотою сеткой. Кассандра и Лиза, девушки 19 и 17 лет, в простых платьях из белой мягкой волнующейся ткани, их обнаженные руки обвиты вверху золотыми запястьями в виде змей, сандалии их и пояса из золотой ткани. У Кассандры пепельные волосы, у Лизы желтая роза в черных волосах. В ней есть что-то, напоминающее отрока, как в Джанино – что-то девическое. За ними выходит из двери паж с кубком и чеканным серебряным кувшином для вина.

Антонио. И если мы душою постигнем,Как смутно грезят дальние деревья…Парис. И если нам раскрыта красотаВ безмолвном беге белых парусовНад гладью синей бухты…Тицианелло (обращаясь к девицам, которых он приветствует легким склонением головы. Все оборачиваются). Если мыКак счастье и как музыку вкушаемВолос волнистых блеск и аромат,И девственного стана белизну,И гибкость этой ленты золотой —Он научил нас видеть и ценить…(С горечью.) Когда поймут нас те, внизу! Дезидерио (к девицам). Скажите:Кто с ним? Войти нельзя ли нам туда?Лавиния. Останьтесь здесь. Он хочет быть один.Тицианелло. О, если бы теперь явилась смерть,В молчании, в прекрасном опьяненье,И, нежная, над ним склонилась тихо!

Все молчат.

Джанино проснулся и приподнялся при последних словах. Он очень бледен. Он смотрит в страхе то на одного, то на другого.

Все молчат.

Джанино сначала хочет подойти к Тицианелло. Потом содрогается, останавливается, внезапно бросается к ногам Лавинии, стоящей поодаль впереди, и прижимается головой к ее коленам.

Джанино. Лавиния! меня терзает ужас!Я близко никогда не видел смерти!Я вечно буду помнить, каждый миг,Что мы умрем! Стоять я буду молча,Где люди веселятся, буду думатьВ безмолвном ужасе: мы все умрем!Я видел раз, как с пением велиНесчастного на место страшной казни.Он шел, качаясь, видел всех людей,Деревья видел, как дрожали ветромДушистые их ветки в сладкой тени.Лавиния! и мы идем всегдаТакой дорогой…Я недолго спалТам, на ступенях, и проснулся вдруг,Услышав слово: смерть!(Содрогается.)Какая тьмаСпускается угрюмо с высоты!

Лавиния (стоит выпрямившись, устремив взор на совершенно ясное небо. Она проводит руною по волосам Джанино).

Я тьмы не вижу. Вижу я другое:Вот бабочка порхает, там звездаЗажглась вечерняя, а в этом домеГотовится старик уснуть спокойно.Последний шаг нетруден, в этот мигМы замечаем наше утомленье.

Между тем как она говорит, стоя спиною к дому, невидимая рука беззвучно и порывисто отдергивает занавес в дверях. И все, с Тицианелло во главе, без шума и затаив дыхание устремляются по ступеням вверх в дом.

Лавиния (спокойно, все более и более воодушевляясь).Приветствуй жизнь, забудь свой страх, Джанино!Блажен, кто, пойман в сети бытия,Глубоко дышит грудью безмятежной,О будущем напрасно не терзаясь,И отдает могучему потокуСвободу своих членов: жизнь несетК прекрасным берегам его…

Она внезапно оборачивается. Она понимает, что совершилось, и следует за другими.

Джанино (еще стоя на коленях, содрогаясь, шепчет про себя).Конец!

Он поднимается и следует за другими.

Занавес опускается.

Безумец и Cмерть

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Смерть.

Клавдио, дворянин.

Его камердинер.

МатьКлавдио

Любовница его мертвые.

Друг юности

В доме Клавдио. Костюмы двадцатых годов.

Кабинет Клавдио в стиле empire. В глубине сцены справа и слева большие окна, посредине – стеклянная дверь, ведущая на балкон, откуда спускаются в сад деревянные ступени. Слева белая дверь, справа такая же белая дверь, ведущая в спальню, завешенная зеленым бархатным занавесом. У левого окна письменный стол и кресло пред ним. У колонн стеклянные шкафы с древностями. У стены справа темный резной сундук в готическом стиле, над ним висят старинные музыкальные инструменты. Картина итальянского художника, почти совсем почерневшая от времени, основной тон обоев – светлый, почти белый, украшения белые лепные и золотые.

Клавдио (один, он сидиту окна. Вечернее солнце).Еще сияет цепь далеких горВ горячем блеске влажности воздушной.Плывет венец из белоснежных тучНа высоте с каймою золотоюИ с серыми тенями. Так писалиСтаринные художники Мадонну —Гряду ее несущих облаков.Их теней синева лежит на склонах,А тени гор наполнили долину,Смягчая блеск зеленого простора,Вершина рдеет в яркости заката.Моей тоске так близки стали те,Которые живут уединенноТам, далеко внизу, среди полей!Богатства их, добытые руками,Вознаграждают за усталость тела.Их будит утра чудный, резвый ветер,Бегущий босиком по тихой степи,Вокруг летают пчелы, в вышинеСтруится жаркий, светлый Божий воздух.Природа отдалась им на служенье,Во всех желаньях их течет природа,Они вкушают счастье в переменнойИгре усталости и свежих сил.Уж потонуло солнце золотоеВ зеленом дальнем зеркале морей,Последний свет блистает сквозь деревья,Теперь клубится красный дым, прибрежьеПылает заревом, там – города,Из волн они выходят, как наяды,Качают на высоких кораблях,Как на руках, детей своих любимых —Отважных, благородных и лукавых.Они скользят над дальними морями,Где никогда корма не прорезалаВолну, где реет таинство чудес, —И душу будит дикий гнев морей,Ее врачует он от грез и боли…Благословенно все и полно смысла,И жадно я смотрю на дальний мир.Когда же взор скользит над тем, что ближе,Все кажется пустынным и печальным,И оскорбительным, и будто здесь,Над улицей и домом этим, вьетсяВся жизнь моя, упущенная мной,Все радости утраченные, слезы,Пролитые в тиши моей душой,Бесцельность всех исканий и надежд.Стоя у окна.Они теперь зажгли огни, весь мирВ домах их тесных заключен для них,Со всем богатством скорби и восторгов,Со всем, что держит душу в заключенье.Они сердечно близки меж собой,Печалятся в разлуке с дальним другом,И если горести постигнут их,Они сумеют и утешить, я жеНе в силах утешать людей.В простых словах они передаютВсе нужное для смеха и для слез,Не надо им кровавыми ногтямиРвать гвозди из дверей запечатленных…Что знаю я о жизни? Только с видуСреди нее стоял я, никогдаЯ с нею не сливался. Там, где людиБерут или дают, я оставалсяНемым в душе, в бездействии, поодаль.С любимых уст не пил я никогдаНапитка истинного жизни, скорбьМогучая меня не потрясала,С рыданьем одиноким никогдаЯ не бродил по улицам пустынным!Когда я ощущал в себе волненье —Нет, только тень естественного чувства,Природы щедрой дар, – стремился яУмом чрезмерно зорким все назвать,Все взвесить и сравнить, а между темДоверие и счастье исчезали.А горе… разъедала мысль мояЕго, как щелоком, оно бледнело,На пряди и на нити распадалось!К груди моей хотел прижать я скорбь,Упиться ею, в ней найти блаженство.Едва она крылом меня касалась,Ослабевал я, и печаль сменялиДосада и неловкость.(Пугаясь.)Уж темнеет.Опять томлюсь я думами… Да! времяДетей имеет разных… Я устал.

Слуга вносит лампу, уходит.

Теперь при блеске лампы вижу сноваВесь мертвый хлам, здесь собранный годами,Хотел проникнуть тайно я чрез вещиВ ту жизнь, куда не знал прямых путейИ о которой молча тосковал.

Перед Распятием из слоновой кости.

К Твоим ногам, Распятый на кресте,К священным язвам люди припадали,Моля, чтоб в душу пламя снизошло,Волнуя сладостно, когда же холодОхватывал их сердца пустоту,Томил их стыд, раскаянье и страх.

Перед старинной картиною.

Джоконда! Блеском одухотвореннымНа темном фоне дивно ты сияешьСуровыми и нежными устамиИ взором, отягченным странной грезой.Загадку ты раскрыла мне настолько,Насколько сам я мысль в тебя вложил.

Подходит к сундуку.

Вы, кубки, – сколько уст в блаженной жаждеК прохладному металлу припадали!..Вы, лютни старые, в чьих нежных звукахТаится глубочайшее волненье, —О, если б вы меня поработили,Как радостно отдался бы я вам!Железное оружие, щитыСтаринные из дерева, с резьбою,С неисчерпаемым богатством форм,Вы, жабы, фавны, ангелы и грифы,Неведомые птицы и плодыИз золота, сплетенные с ветвями,Вы, страшные, чудесные предметы, —Вас создала фантазия живая,Прочувствовало сердце человека,Великая волна вас принеслаИ форма уловила в свои сети!Очарованьем вашим побежденный,Напрасно я всю жизнь стремился к вам:Постиг я глубоко значенье вашихУпрямых душ – и все же для меняИ жизнь, и мир, и сердце непонятны!Меня, как рой неумолимых гарпий,Вы окружили, свежее цветеньеГубили вы у свежих родников, —В искусственном, в загадочном теряясь,Я видел солнце мертвыми глазами,Я слышал только мертвыми ушами,Проклятье постоянное влачил,Его почти не сознавал пороюИ все же никогда не забывал.Все было мелко – радости, печали,Ничтожно все, так мы читаем книгу,Ее наполовину понимая,И ищем жизнь вдали от мертвых строк.Как будто смысла не было ни в чем,Что радовало или что терзало,Во всем я видел только обещаньеДругого, полного существованья,Во всем искал я отблеск дальней жизни.И так, томился я в любви и в скорби,Не насладился силами своими,Но их растратил в призрачной борьбе,В надежде смутной, что придет рассвет.Я обернулся и взглянул на жизнь:Там не нужна для бега быстрота,Не помогает мужество при споре.Несчастие там не печалит душу,И счастье не веселит сердец.Вопрос без смысла – и ответ без смысла,У темного порога реют сны,И счастье – все: и ветер, и волна!Разочарован мудростью печальной,В усталой гордости и в отреченье,Без жалобы живу я в этом домеИ в этом городе. Мои привычкиЗдесь никого уже не удивляют.

Входит слуга и ставит на стол тарелку с вишнями, затем хочет затворить дверь на балкон.

Клавдио. Пускай останется раскрытой дверь.Испуган ты?Слуга. Там люди, ваша милость.(Про себя в страхе.) Теперь они в беседке.Клавдио. Кто они?Слуга. Не знаю, извините. Всякий сброд.Мне жутко стало.