Драмы

Он встает и обращается к Тицианелло.

Тогда во тьме пронесся сладкий звук,Как будто флейта тихо застонала,Которую в раздумье держит фавнВ руке своей из мрамора – вот там,У группы темных лавров, близ цветов.Я видел, как стоял он неподвижно,Блистая белым мрамором, вокругВ мерцанье серебристо-голубомЛетали пчелы, жадно опускалисьНа красные раскрытые плодыГранатов, соком спелым опьяняясьИ ароматом ночи. И когдаС дыханьем тихим тьмы мое лицоБлагоуханья сада обвевали,Мне чудилось, что веяли вблизиКолеблемые складки мягких тканей,Что теплая рука меня касалась.При свете лунном, шелковисто-белом,Кружились мошки роем иступленным,А на пруду лежал смягченный блеск —Дрожал, переливался, серебрился…Не знаю, лебеди белели тамИли наяд купающихся плечи…И несся запах алоэ, как будтоСмешавшись с нежным запахом волосЛюбимой женщины… И все сливалосьВ могучее, роскошное виденье…Бессильна речь, и чувства умолкают. Антонио. Достоин зависти, кто видит этоВо тьме ночной – и так переживает!Джанино. Я в полусне пошел потом туда,Где виден город, как он спит внизуИ кутается в чудные одежды,Которые и месяц и волнаСоткали над его волшебным сном.Приносит ветер ночи его лепетСюда в наш сад, – таинственные звуки,Чуть слышные, манящие тревожноИ странно грудь гнетущие тоской.Я слышал часто их, теперь же понялИ многое внезапно разгадал.В молчанье каменном раскрылась мнеВакхическая пляска красной крови,Таинственного отблеск видел яВ мерцанье крыш под лунными лучами:И понял я внезапно: город спит,Но бодрствуют страданье, опьяненьеИ ненависть. И дух и кровь не спят,Течет волна живой, могучей жизни.Владеем ею мы – и забываем…

Умолкает на мгновение.

Я пережил так много в эту ночь —И утомился.Дезидерио (у ограды, к Джанино).Видишь ли ты город?Окутан в золото, лежит он тамВ лучах вечерних жаркого огняИ в серебристо-розовом тумане,Внизу чернеет теней синева…Он манит чистой, ясной красотою!Но в этой дымке розовой живутУродство, безобразие и пошлость,Там звери и безумные таятся,И то, что мудро, даль от нас скрывает —Противно, отвратительно и мутно…Там люди красоты не признают,И называют нашими словамиСвой жалкий мир, но все же по-другомуМы радуемся, думаем, скорбим!Когда охватит душу крепкий сон —Мы спим не там, и наши сны не схожи:Здесь спят цветы пурпурные, и змеиСпят золотые, спит гора, в которойТитаны молотом тяжелым бьют…Они же прозябают в забытьиКак в раковинах устрицы морские. Антонио (приподнимаясь).И потому решеткою высокойВелел учитель оградить наш сад,И потому сквозь заросли густыеНе изучать – угадывать должноТот внешний мир.Парис (тоже приподнимаясь).В этом состоитУченье о путях сплетенных.Батиста (тоже приподнимаясь).В этомВеликое искусство глубиныИ таинство сомнительного света. Тицианелло (с закрытыми глазами).И потому так много красотыТаят полуразвеянные звуки,И потому так манят нас словаНеясные умершего поэтаИ все, о чем тоскуем, отрекаясь.Парис. И в этом – чары потонувших дней,Прекрасного источник безграничный,Мы гибнем, задыхаемся в привычном.

Все умолкают. Пауза. Тицианелло тихонько плачет.

Джанино (ласкаясь).Не думай неустанно об одном,В печаль не погружайся безутешно.Тицианелло (с грустной улыбкой).Но скорбь и состоит в терзаньи вечномОдною мыслью, наконец онаСтановится бесцветной и пустою.Оставь меня, мне думать не мешай!Давно я сбросил пеструю одеждуНаивных горестей и наслаждений,И просто чувствовать я разучился…

Пауза. Джанино задремал на ступенях, склонив голову на свою руку.

Парис. А где Джокондо?Тицианелло. Рано до рассвета —Вы спали все – прокрался он из сада,Тревог любви на нем дрожала бледностьИ на устах – ревнивые слова.

Пажи проносят через сцену две картины: «Венеру с цветами», «Вакханалию». Ученики поднимаются и стоят опустив голову, с беретами в руках, пока проносят картины.

После паузы. Все еще стоят.

Дезидерио. Где человек, где истинный художник,Достойный быть наследником его,Могучий духом, властелин природыИ, как ребенок, вещий в простоте?Антонио. Из рук его кто примет посвященьеИ радостно уверует в свой дар?Батиста. Кто не подавлен мудростью его?Парис. Кто скажет нам, художники ли мы? Тицианелло. Он оживил недвижный лес, и там,Где в чаще шепчут темные озера,Где плющ обвил высокий ствол дубовИз ничего он вызвал сонм боговС цевницею звучащею сатира,Чья песнь желанье будит в существахИ увлекает пастухов к пастушкам.Батиста. Он душу дал бесплотным облакам,Плывущим мимо: белизну их тканейПротяжных, бледных, тонких, как вуаль,Он одарил желаньем нежным, бледным,И черным тучам с золотой каймойДал мрачный бег, заставил улыбатьсяГряду округлых облачков, и тучкамСеребряным и розовым закатаВнушил воздушность: все он оживил,Все одарил душою и значеньем!Из бледных, скудных, обнаженных скал,Из волн зеленых пенного прибоя,Из грезы неподвижной черных рощ,Из скорби молнией сраженных буковОн создал человечески-живоеИ научил нас видеть духа ночи. Парис. Из полусна он пробудил нам душу,Ее обогатил и озарил,Нас научил он наслаждаться днемКак зрелищем текучим и блестящим,Он научил взирать на нашу жизнь,В ней видеть красоту ее и радость.И женщины, и волны, и цветы,И шелк и золото, игра камней,Высокий мост, и светлый луг весны,И нимфы у хрустальных родников,И все, о чем мы тихо любим грезить,И все, что нас чудесно окружаетВ действительности яркой и роскошной,Через него прониклось красотою,Пройдя чрез душу вещую его. Антонио. Как в хороводе стройность красоты,Как факелов мерцанье в маскараде,Как музыки певучей колыханьеДля спящей сном недвижимым души,Как зеркало для женщины прекрасной,Тепло и свет для луговых цветов —Отражена волшебно красотаВо взоре человеческом впервые…В нем зеркало свое нашла природа.«О, разбуди наш дух! сплети из насВакхическое шествие, художник!»Так все живущее к нему взывалоИ жаждало безмолвно его взора.