Дрейфус... Ателье. Свободная зона

Лея (после паузы, не оборачиваясь). Она сказала, что будет мальчик.

Симон. Кто это сказал? Твоя мать?

Лея. Нет, твоя невестка.

Симон. Моя невестка?

Лея. Невестка Мори.

Симон. Но что она в этом понимает? Что она понимает?

Лея. Она говорит, что если живот весь торчит вперед, как снаряд, — значит, это мальчик.

Симон. Снаряд или не снаряд, у меня один шанс из двух! И пусть никто не дурит мне голову! Мне это, наконец, надоело. Один шанс из двух, и все. Или я больше с вами не играю. (Гасит свет, ворчит.) Мне кажется, Лея, что липовый чай меня возбуждает. Я в таком напряжении, в таком напряжении. И опять не могу заснуть.

 Вздыхает. На минуту становится тихо. Потом из-за перегородки раздается голос мадам Шварц. Она напевает колыбельную.

Симон. Нет, нет и нет, черт побери, черт побери! Она нам Морисетту разбудит! Лея, сделай что-нибудь!

Морисетта (из-за перегородки). Я не сплю, Симон, я не сплю.

Лея (встревоженно). Что такое, моя дорогая? Что-то не так?

Морисетта. Я высиживаю. (Пауза.) Я чувствую, как они шевелятся.

Симон (в ужасе, обращаясь к Лее). Что она несет? Что это с ней?

Морисетта. Близнецы, Симон, я надеюсь, что будут близнецы!..

 Темно. Колыбельная звучит все громче и громче. Раздается детский плач. Потом снова наступает тишина.

Сцена пятая

 Зловещее дребезжание будильника в темноте сопровождается всхлипами и иканием грудного ребенка. Симон ворочается в постели, потом садится на край.

Симон. Она похожа на тебя, Лея. Не успела родиться, а уже чувствует, что ночью надо плакать, хотя и не знает почему. (За стенкой кто-то встает, берет ребенка на руки, ласково успокаивает. Симон прислушивается.) Вот, немножко тепленького молочка, больше не бо-бо, баю-бай, маленькая.

 Встает и начинает поспешно одеваться.

Лея. Что ты делаешь?

Симон. (спешит). Мерзну. (Подходит к окну и открывает ставень. Слабый утренний свет проникает в комнату.) Светает.

 Мы видим, что через всю комнату протянута веревка, на которой сохнут пеленки. На столе стопка белья. Около рюкзака сложена какая-то одежда. Симон скрывается за пеленками, шарит на плите, потом идет к раковине умываться. Лея на какое-то время теряет его из виду. Лежа в постели, она молча наблюдает за действиями Симона, потом тоже встает.

Симон. Ты что?

Лея. Заварю тебе липовый чай.

Симон. Брось, брось. Сейчас папаша Мори придет.

Лея (ставя воду греться). Я не отпущу тебя, если у тебя в животе не будет чего-нибудь горячего. (Симон сосредоточенно умывается. Лея отодвигает лежащее на столе белье, ставит два стакана и спрашивает.) Симон, ты уверен, что поступаешь правильно?

Симон. Не знаю. (Пауза.) Это моя первая война, Лея, где я играю роль дяди и козла отпущения. (Она машинально укладывает в рюкзак какую-то одежду, оставшуюся складывает в чемодан.) Я ведь отвечаю за него, да или нет?

Лея (после паузы). Ты мне говорил, что там за ним хотя бы присмотрят.

Симон. Он сбежал во время игры в следопытов. А потом, интернат, пусть и религиозный, — это не тюрьма, как считаешь?

Лея. А если еще немного подождать?

Симон (смотрит на нее). Чего? Чего подождать? Что ты там делаешь?

Лея. Укладываю твои вещи.

Симон. Оставь, я сам.

 Лея продолжает укладывать вещи.

Лея. А если дать объявление о розыске?

Симон. О чьем розыске? Рири Жирара Мори Шварца Зильберберга? И не суй мне рубашки с потертым воротником!

Лея. Других нет.

Симон. Хорошо, хорошо… Тогда суй…

Лея. Можно было бы выполнить все требования закона здесь и…

Симон (обрывает ее, появившись среди пеленок с намыленным лицом и бритвой в руках). Все требования? Все требования? Чьи требования? Лея, жандармы превратились в воров. Тебе не дают работать, передвигаться, ты словно в глухом лесу, тебя обкрадывают именем закона, Лея, именем закона! Маршал ля-ля-ля дарит себя Франции, а закон о евреях — жидам… И каждый божий день специалисты по еврейскому вопросу мозги себе выворачивают, как бы это половчее достать тебя… Я никогда больше не буду выполнять их требований, Лея, никогда. (На минуту исчезает, затем появляется снова, размахивая бритвой.) Это им когда-нибудь придется выполнить наши требования, если мы, конечно, выкарабкаемся. Им, а не нам! (Исчезает опять, и почти сразу раздается крик.) Черт, дай мне пеленку, я порезался! Выполнять требования! (Вытирает лицо пеленкой, потом бросает ее.) Отец того, другого парня тоже хотел все сделать по закону, подать жалобу, как он говорил, из принципа…

Лея. Много денег он у него взял?

Симон. Можешь себе представить! К тому же он стянул еще продовольственные карточки и удостоверение французского скаута. Теперь его зовут Матье Леррон, уроженец Тюля, и ему шестнадцать лет.

Лея. Рири — шестнадцать?

Симон. Ты совсем тупая, что ли? Так написано в документах, которые он стащил. К счастью, директор смог уговорить этого господина, Леррона-отца, и предупредить папашу Мори, который возместил все убытки, вот так-то. С тех пор мы все ждем, и мне надоело, Лея, серьезно, надоело ждать. Понимаешь?

 Молчание.

Лея (тихо). А если его схватили при переходе демаркационной линии?

Симон. Мальчишек не хватают, Лея. Все же прекрасно видят, что это мальчишка и что ему нет шестнадцати. Нет-нет, он в Париже, и я привезу его тебе, клянусь своей шкурой.

Лея. Симон, не будь с ним слишком строг…

Симон. «Не будь слишком строг…» Лея, этот мальчишка камнем висит у меня на шее вот уже много месяцев. «Не будь слишком строг»! Я отвечаю за него или нет? Да или нет? (В комнате рядом снова плачет младенец. Симон, уткнувшись в пеленку, служащую ему полотенцем, шепчет.) Боже, что я тебе сделал, за что меня преследуют чужие дети? В чем я провинился?

 Появляется Морисетта; она везет коляску, в которой вертится и кричит ребенок. Она ходит с коляской по сцене, спокойная и сосредоточенная, и тихим голосом успокаивает ребенка.

Лея (наливает Симону чай). Пей, пей, пока горячий.

 Симон уже оделся, натягивает тяжелое городское пальто, которым в первой сцене укрывался Рири. На голову надевает фетровую шляпу с опущенными полями. Становится перед Леей и Морисеттой и спрашивает: