Два соперника

— Тысячу рублей вамъ?

— Просила тысячу, да думала, что маловато. Напишите ужъ чекъ на тысячу двсти.

— Извольте, отвчалъ Иванъ Артамонычъ и сталъ писать, говоря: «тысячу»…

— Иванъ Артамонычъ, погодите… перебила его Анна Федоровна, вся вспыхнувъ:- позвольте ужъ еще разъ искусить вашу доброту. Мн все думается, что и тысячу двсти будетъ мало. Вдь блье и потомъ подвнечное платье… Напишите ужъ полторы тысячи, потому наше положеніе такое, что мы совсмъ безъ денегъ.

Иванъ Артамонычъ замялся.

— Изволите видть, я врагъ того, чтобы бросать деньги на безумную роскошь, началъ онъ:- но ежели…

— Пишите ужъ, пишите полторы-то тысячи. — кивнула ему Наденька, улыбаясь.

— Ваше слово — законъ-съ. Вамъ я не смю отказать.

Чекъ на полторы тысячи былъ написанъ и врученъ Наденьк.

— Боже, какъ вы добры, Иванъ Артамонычъ! Позвольте ужъ невст поцловать васъ за это. Наденька, поблагодари жениха поцлуемъ.

— Да что вы, маменька… — Я лучше потомъ… — закраснлась Наденька. — А то мимо калитки шныряютъ дачники и оттуда все видно на балконъ…

— Цлуй, цлуй… Жениха цлуешь, а не посторонняго… Съ тому-же при отц и матери. Тутъ ничего предосудительнаго нтъ.

Иванъ Артамонычъ, весь сіяющій, быстро отеръ мокрыя отъ кофе губы носовымъ платкомъ и, обойдя столъ, за которымъ вс сидли, подошелъ къ помщавшейся противъ него Наденьк и протянулъ губы. Наденька, косясь на калитку, подставила ему щеку.

— Въ губы, въ губы цлуй Ивана Артамоныча! Нечего щеку-то подставлять! — кричала мать.

Наденька помедлила и отвчала:

— Тогда пускай самъ цлуетъ.

Иванъ Артамонычъ направилъ поцлуй прямо въ губы и два раза сочно чмокнулъ Наденьку. Въ это время скрипнула калитка. Наденька вздрогнула и обернулась. Близь калитки, на дорожк сада стоялъ гимназистъ Петръ Аполлонычъ. Онъ былъ на этотъ разъ въ мундир, лицо его было искривлено въ самую ядовитую улыбку. Наденька взглянула въ его сторону и смущенно проговорила:

— Войдите, войдите… Вы все еще не ухали?

Петръ Аполлоновичъ ничего не отвчалъ и медленно, шагъ за шагомъ приближался къ балкону.

— Это тотъ самый, про котораго я говорила, что онъ отлично мазурку танцуетъ, пояснила Наденька Ивану Артамонычу. — Онъ нашъ сосдъ, живетъ вмст съ матерью и сегодня они перезжаютъ съ дачи. Должно быть проститься пришелъ.

— Очень нужно! тихо пробормотала Анна Федоровна, отвернувшись, и прибавила:- Нахалъ!

Наденька хоть и старалась быть спокойной, но внутренно трепетала и думала: «А вдругъ онъ сдлаетъ скандалъ? Онъ дерзкій… Онъ на все способенъ… Пронеси Боже»!…

Петръ Аполлоновичъ вошелъ на балконъ.

XII

Сдлавъ общій поклонъ и опять надвъ фуражку, Петръ Аполлонычъ прислонился къ колонн и, ни съ кому особенно не обращаясь, началъ:

— Васъ, кажется, можно поздравить? У васъ семейная радость.

Глаза его были насмшливы, съ губъ не сходила ироническая улыбка. Наденька сидла ни жива, ни мертва. Отецъ и мать Наденьки не отвчали на вопросъ, но мать, указывая на молодаго человка, сказала Ивану Артамонычу:

— Вотъ-съ… Позвольте вамъ представить… нашъ сосдъ Петръ… Забыла, какъ по отчеству-то… Все Пьеръ да Пьеръ…

— Петръ Аполлонычъ, подсказала дочь.

— Да… Петръ Аполлонычъ. А это вотъ нашъ добрый знакомый Иванъ Артанонычъ.

Иванъ Артамонычъ протянулъ руку молодому человку и сказалъ:

— Слышалъ ужъ объ васъ, что вы танцоръ отличный.

— А я слышалъ объ васъ, что вы женихъ отличный, очень выгодный.

Ивана Артамоныча покоробило и онъ въ замшательств сталъ поправлять воротничекъ сорочки на ше. Мать Наденьки вспыхнула, но стараясь замять слова молодаго человка, сказала:

— Полноте, Петръ Аполлонычъ, объ этомъ до офиціальнаго объявленія обыкновенно не говорятъ. Не хотите-ли вотъ лучше кофейку чашечку? Садитесь и выпейте.

— Благодарю покорно, я пилъ, отвчалъ молодой человкъ, но къ столу подслъ.

— А я думала, что вы уже ухали съ дачи, начала Наденька, пересиливъ себя.

— Возы съ мебелью ухали и маменька ухала, но я остался покуда и вотъ зашелъ къ вамъ, чтобы посмотрть спектакль.

— Какой спектакль? поинтересовался Иванъ Артамонычъ.

— «Бдность не порокъ» Островскаго, сцену старика Коршунова, сидящаго съ юной Любочкой Торцовой.

— Не понимаю. Гд-же этотъ спектакль?

— Да здсь. Здсь на балкон.

— Полноте, Петръ Аполлонычъ, вы что-то не дльное говорите. У васъ ужъ умъ за разумъ зашелъ отъ любительскихъ спектаклей, отвчала Анна Фодоровна и, обратясь къ Ивану Артамонычу, сказала:- Поигралъ вотъ въ здшнихъ любительскихъ спектакляхъ два-три раза, да и бредятъ пьесами.

— Я брежу? Нтъ, ужъ вы это оставьте, Анна Федоровна. Можетъ быть вс сидящіе здсь въ бреду, а я не брежу.

Анна Федоровна вспыхнула.

— Вы пришли въ домъ да ужъ начинаете дерзничать, сказала она.

— Нтъ, вы первая начали дерзничать, а я только отвчаю, проговорилъ молодой человкъ.

— Однако, что-же вамъ надо? Зачмъ вы пришли? возвысилъ голосъ отецъ Наденьки.

— Папенька, оставьте!.. умоляюще вскинула на отца глаза Наденька.

— Зачмъ-же я буду оставлять? Я хочу спросить у молодаго человка, что ему надо. Ежели у него есть что-нибудь нужное намъ передать, то пусть говоритъ сейчасъ-же, а нтъ, такъ мы здсь находимся въ семейномъ кругу и желаемъ говорить по душ безъ постороннихъ свидтелей. Что вамъ угодно, молодой человкъ?

Нижняя челюсть Петра Аполлоныча задрожала, глаза слезливо заблестли.

— Я пришелъ проститься съ Надеждой Емельяновной, такъ какъ мы перезжаемъ съ дачи, и пожелать ей семейнаго счастья… съ старикомъ… отвчалъ онъ.

— Однако, что-же это, милостивый государь! Вы совсмъ нахалъ! воскликнулъ отецъ Наденьки. — Врываетесь въ семейный домъ…

— Вовсе не врываюсь. Я по приглашенію. Меня сама ваша дочка Надежда Емельяновна звала.

— Надя! Ты звала? Когда ты звала?

— Вовсе даже и не думала сегодня его звать, отвчала едва слышно и потупившись Наденька.