Двуявь

– Могу вас прямо к университету подбросить.

– Не стоит, - поспешно сказала Тоня, - мы так дойдём.

– Как знаете.

На стоянке распрощались - боец невидимого фронта пообещал, что в скором времени опять позвонит, и удалился в свою 'контору', студенты же побрели в сторону вокзала. Залитая солнцем улица шумела на разные голоса - на прогулку, похоже, выбрались все, кто не был занят срочной работой. Городская суета успокаивала, напряжение слегка отпустило, и Юра, чтобы не зацикливаться на мыслях о 'чёрной метке', попросил:

– Расскажи мне про этот твой Алатырь. Подробности какие-нибудь. А то вы там диспутировали, а я стоял дурак дураком.

– Подробно я и сама не знаю, я ж не энциклопедия.

– Ну в двух словах хотя бы.

– Ладно, уговорил. Только мне шпаргалка нужна.

С трудом отыскав свободную лавочку, они сели в тени каштана. Тоня взяла планшет и, подключившись к библиотеке, пару минут листала какие-то документы, после чего доложила:

– Ага, ну вот. Был такой 'Стих о Голубиной книге'. Считалось, что он иллюстрирует народные христианские представления на Руси. Правда, по другой версии, это - языческий древний текст, который только замаскирован под христианский. А ещё говорили, что это... так, погоди, сейчас процитирую... славянский космогонический миф, имеющий общеиндоевропейские корни.

– Общеиндоевропейские?
– повторил он с некоторым трудом.
– Крутое слово, надо запомнить. А суть у этого мифа в чём?

– Мудрый царь объясняет устройство мира. Ну и, среди прочего, говорит, что 'белый Латырь-камень всем камням мати'. А в другом варианте - 'белый Латырь-камень всем камням отец'.

– Почему отец?

– Потому что 'с-под камушка, с-под белаго Латыря протекли реки, реки быстрые по всей земле, по всей вселенной, всему миру на исцеление, всему миру на пропитание'.

Юра поскрёб в затылке, но так и не придумал в ответ ничего интеллектуального. Пробурчал:

– Ладно, отличница. Вырубай свою шпаргалку.

– Что, спёкся?
– она хихикнула.
– А то я могу ещё зачитать. В подробностях, мне нетрудно - 'про все мудрости повселенныя'.

– Смилуйся, государыня-матушка! Пойдём лучше погуляем.

– Нет, Юра, - вздохнула Тоня, - ты как хочешь, а я сейчас на занятия. Посижу, поскучаю там для разнообразия, переключусь немного. А то мне от этих комитетских интриг немного не по себе. Только не обижайся, ладно?

– На тебя-то за что? Если уж обижаться, то на этого кренделя. Задурил нам голову и слинял с чувством выполненного долга. То есть я не хочу сказать, что Алатырь твой - совсем уж бред...

– Я понимаю. Просто эта история, она... как бы это сказать... слишком высокохудожественная, что ли. Не бывает такого в реальной жизни - это я тебе как заслуженный эскапист говорю.

Они посмеялись и, встав со скамейки, двинулись дальше. Шли не спеша. Экскурсия в горы заняла не так много времени - в университете заканчивалась только первая пара.

Он подумал, что насчёт 'художественности' Тоня права. Судя по всему, красивые байки Фархутдинов подготовил заранее - причём индивидуально для каждого из студентов. Он, собственно, этого не скрывал. Вопрос - зачем это было нужно?

Впрочем, сейчас важнее другое - знал ли комитетчик о Юриной 'чёрной метке'? Напрашивается мысль - да, знал, поэтому и устроил поездку, и Юра помог ему отыскать наскальную роспись. Или наоборот - Фархутдинов был в курсе, что именно в этом месте под лишайником есть картинка, и хотел проверить, найдёт ли её студент. И тот не подвёл, оправдал доверие...

В любом случае, очень трудно поверить, что припадочный комсомолец Самохин наткнулся на рисунок случайно. Таких совпадений просто-напросто не бывает.

Надо выяснить, что означает знак и кому он принадлежит.

Кстати, если на то пошло, щит и меч - эмблема Комитета. Ха-ха.

Правда, там форма щита другая, и меч один, а не два. Да и вообще, комитетский знак на скале - это был бы уже запредельный трэш. Не хватает только стрелочки, нарисованной мелом, с подписью 'штаб'.

Так что эту, с позволения сказать, версию мы отбросим - думать надо в другом направлении. Понять бы ещё, в каком...

– Ну что, - сказала Тоня, - вернёмся в серые будни?

Юра сообразил, что они уже подошли ко входу в учебный корпус.

– Вернёмся, куда ж мы денемся.

Он, пропустив её в вестибюль, шагнул следом. Сканер у входа мигнул зелёным, считав информацию с их браслетов. Вахтерша в будке посмотрела недовольно поверх очков и опять уткнулась в журнал 'Советский экран'; с обложки скалилась звезда 'Отторжения' Стелла Вега в инопланетном гриме - серебристая кожа, сапфировые глаза и белоснежные волосы.

– Тебе на какой этаж?
– спросил Юра.

– На первый, у нас там введение в языкознание.

– А мне на третий. Потом ещё созвонимся.

– Ага, пока.

Она свернула направо и пошла по широкому коридору. Юра, проводив её взглядом, двинулся к лестнице. В голове опять завертелись обрывки сегодняшних разговоров - было смутное ощущение, что в словах чекиста, помимо клюквы, содержалась и вполне конкретна информация, но её никак не удавалось вычленить.

Шагая вверх по ступенькам, он не сразу заметил, что освещение вокруг изменилось, будто сгустились сумерки; птичьи крики за окном стихли. Левая ладонь ощутила холод металла.

Юра скосил глаза и с изумлением обнаружил, что с перил исчезли деревянные поручни. Остались лишь железные стойки, да и те выглядели неважно - гнутые, шаткие, с облупившейся краской. Стены вокруг покрылись грязным налетом, царапинами и надписями (он машинально прочёл ближайшую: 'Меченый - гнида'). Из-за немытых стёкол донёсся шорох, тихий и монотонный, и стало понятно, что на улице дождь. Этажом выше зазвучали шаги - навстречу кто-то спускался. Чтобы его увидеть, Юра повернул голову...

И наваждение развеялось. Словно неведомый режиссёр, спохватившись, отодвинул из поля зрения декорацию, оставшуюся от другого спектакля. Солнечный свет ворвался в окно, которое вновь обрело прозрачность, а воробьи продолжили свой базар.

Страха на этот раз почему-то не было, вместо него пришло понимание, что увиденное сейчас - фрагмент из предрассветного сна, осколок памяти, вспыхнувший неожиданно ярко и потому показавшийся столь реальным.

Самохин остановился, пытаясь вспомнить ещё какие-нибудь детали, но безуспешно. Сон опять растворялся, отползал куда-то в тёмный уголок разума, как хищник, который понял, что его обнаружили слишком рано.

Уже привычным движением Юра поднёс к глазам ладонь с меткой. Как и ожидалось, рубцы опять покраснели, но ненадолго: кожа быстро возвращала себе нормальный оттенок.