Джума

Люди с некоторым недоверием оглядывались по сторонам, тихо переговаривались и недоуменными взглядами провожали несущиеся по широким проспектам друг за другом, отчаянно верещавшие "скорые" и "воронки", а также ревущие густым басом и чавкающие гусеницами танки. Люди сбивались в кучки, задаваясь ну совершенно детским, но с глубоким философским смыслом, вопросом: "И шо это теперича будет?" - надо сказать, довольно традиционным на Руси после всеобщего дележа и мордобоя.

Одним словом, город трезвел, приходил в себя и начинал помалу возвращаться к привычной жизни...

... Ерофей Гурьянов ехал по городу, внимательно глядя по сторонам. Рядом с ним, на переднем сидении, расположилась Анна. Комендантский час, введенный с девяти вечера до шести часов утра, только закончился. На подъезде к Белоярску их машину несколько раз останавливали патрули, но увидев выпирающий живот Анны, без промедления пропускали. Сейчас они направлялись в Центральную городскую больницу. Необходимо было показать Анну врачу, а сам Ерофей наметил провести в городе несколько встреч.

Машина, свернув с проспекта, выехала не тихую улицу, ведущую к больнице. На ней не так явственно обозначились следы "ночного пиршества" белоярцев. Собственно говоря, следов этих как бы и вовсе не было, если не считать лежащих по тротуарам и на дороге куч мусора, состоящих из тряпья, обрывков бумаг и газет, целых и битых бутылок.

Обычно, чтобы срезать угол, Ерофей сворачивал в небольшой переулок, выходящий к пищеблоку больницы. Проехать на ее территорию так было гораздо удобнее, что он не раз и делал. На пересечении улицы и переулка, в угловом здании размещалась булочная, где продавали удивительно вкусный и ароматный, всегда горячий хлеб. Бывая в городе или заезжая в гости к Артемьеву, Ерофей Данилович обязательно заходил сюда. Сейчас она была закрыта. Хотя раннее, Гурьянов это хорошо помнил, работала с самого утра. Он машинально бросил взгляд на часы: семь двадцать четыре утра.

Машинально он обратил внимание на необычную уличную сценку. На ступеньках булочной сидел молодой еще мужчина, у него на коленях свернулся калачиком маленький котенок. Парень, чуть склонив набок голову, гладил котенка, устремив пустой, безразличный взгляд в притихшее и затаившее дыхание пространство улицы. Заметила его и Анна. Лицо ее тревожно нахмурилось и она вопросительно глянула на мужа:

– Может, остановимся? Странный он...

Гурьянов подрулил к кромке тротуара, остановился и заглушил двигатель. Затем наклонился и попытался разглядеть мужчину через лобовое стекло.

– Погорелец, что ли?
– неуверенно произнесла Анна.
– Посмотри, он весь сажей перепачканный.
– Она тоже наклонилась, приглядываясь, и вдруг, поднеся руку к лицу, пораженно выдохнула: - О, Господи! Это же...

Одновременно с ней воскликнул и Гурьянов:

– Мать честная!
– и спешно принялся выбираться из машины, на ходу бросив жене: - Ты уж сиди, Аннушка, сам я.

Ерофей обогнул спереди свою "Ниву" и подошел к парню, отметив некую странность в его поведении: тот, ничего не замечая вокруг, продолжал баюкать на коленях котенка, нежно проводя по его шерстке рукой, грязной от сажи. Гурьянов остановился рядом в нерешительности и окликнул его тихо, но достаточно для того, чтобы быть услышанным. Однако, тот продолжал пребывать в состоянии прострации, абсолютно не реагируя.

Ерофей пригляделся внимательнее и внезапно лицо его словно запорошило ослепительно белой, холодной метелью. Он стоял не шолохнувшись, перестав дышать, безвольно опустив руки вдоль туловища. Его мощные плечи опали, а богатырская фигура неожиданно съежилась и уменьшилась. И только глаза оставались живыми на покрытом мертвенной бледностью лице.

Миллиметр за миллиметром, словно пальцы слепца, они ощупывали сидящего на ступеньках человека: взгляд повторил форму лица; задержавшись на подбородке начал осторожное восхождение вверх - мазок по губам, едва приметное касание; потом - нос и скулы, точно, без единого зазора вошедшие в слепок памяти; глаза - цвет, разрез и... погружение в глубины души...

Вынырнув из них, Ерофей, наконец, пришел в себя, часто и с трудом восстанавливая дыхание. Он почувствовал, что если сейчас, сию минуту, не сядет, то непременно рухнет наземь, как подкошенный серпом пучок колосьев. Он закрыл глаза и в изнеможении опустился на ступеньки. Ноги его не держали...

Спустя несколько минут, Гурьяновы, закрыв мужчину в автомобиле торопливо прошествовали в стационар к Артемьеву. Анна Федоровна, поздоровавшись со своими сотрудниками и перекивнувшись с ними парой фраз, отправилась в женскую консультацию. А Ерофей Данилович с Георгием Степановичем закрылись в кабинете, причем, последний попросил дежурную смену не беспокоить его в течение получаса, исключение - только экстренные случаи.

– Проходи, Ерофей, - Артемьев с тревогой вгляделся в лицо старого друга.
– Вижу, стряслось что-то...

– Егор, мне у тебя одного человека спрятать надо, - тяжело вздохнул Гурьянов.

– Вот это номер!
– всплеснул руками Георгий Степанович.
– У тебя вся тайга в корешах ходит, а ты его ко мне в город.
– Но тут же смутился и поспешил заверить: - Нет, ты не думай, что я в глухую отказку иду. Короче, чисто для тебя - никаких проблем! Тем более, видишь, какие непонятки закрутились... Ты так смотришь на меня, Ерофей...
– запнувшись, подозрительно проговорил Артемьев.

Ерофей продолжал ошарашенно таращиться на доктора.

– Егор, ты совсем крутым стал, - выдавил, наконец, он.

Нейрохирург от души рассмеялся:

– Ерофей, у меня стационар потрясной публикой забит! Даля сюда, он от их слов в совершеннейший восторг бы пришел.

– Могу себе представить его "радость", - не согласился Гурьянов.

– Да брось ты!
– отмахнулся Георгий Степанович, поудобнее устраиваясь в кресле. Глаза его азартно заблестели: - Давай, Ерофей, колись, что там у тебя за человечек? Небось, бандюган какой-нибудь? Их нынче милиция по всем щелям выуживает. Ну и натворили, ребятки, - бросил в сердцах, покачав головой.
– Видал мою вотчину? Койки в проходах стоят, я за свою практику только в войну подобное видел. Так кто там у тебя?

– Парень молодой, - однозначно ответил Ерофей и невольно отвел глаза, не выдержав направленного на него в упор взгляда.

– Ну, что ж, парень так парень, - согласился Артемьев, но Гурьянов уловил в его голосе нотки обиды и горечи.

– Прости, Егор, - натянуто улыбнулся Ерофей.
– Поверь мне, это как раз тот случай, когда меньше знаешь, дольше живешь.

– Понятно, - сразу повеселел Георгий Степанович.

За долгие годы он привык безоговорочно доверять Ерофею, всецело полагаясь на его порядочность, честность и мудрость. И, говоря откровенно, у Артемьева еще ни разу не возникало повода для сомнений.

– Чайку попьешь?
– живо засуетился Артемьев, вскакивая.
– Еще горяченький. И ватрушки есть, - он с надеждой взглянул на Ерофея и тот, чувствуя гораздо больше, чем значил этот взгляд, не смог отказать.

– Наливай, Егор! И плесни-ка чего покрепче. Есть, небось?

– А то!
– засмеялся доктор, хлопоча вокруг стола.

Когда все было готово, Георгий Степанович, поднимая стопку с коньяком, беспечно поинтересовался:

– Когда привезешь-то, шпиона своего?

Послышался негромкий треск и нейрохирург с удивлением уставился на руку Ерофея, с которой на стол неожиданно упало несколько стеклянных осколков и кляксами закапал коньяк вперемешку с кровью. Он спохватился, кидаясь к шкафу и на ходу приговаривая: