Джума

– Ну, Ерофей, всякое я видел, но чтобы посуда от коньяка лопалась впервые! Не иначе, это ты у нас такой горячий.
– Он достал все необходимое и, быстро обработав порезы на руках, ловко наложил повязку.
– Домой вернешься, свои снадобья приложи. Погоди, сейчас еще стопочку достану...

Выпив, на скорую руку закусив и выпив по кружке чая, они договорились, что Ерофей где-то через полчасика подвезет парня и сдаст лично на руки Артемьеву. Оформят его под чужой фамилией, вести его будет сам Георгий Степанович, а пробудет он у него, пока более или менее не нормализуется обстановка в Белоярске. Потом Ерофей обещал его сразу же забрать.

– Значит, по новой в "прятки" играть начинаем?

– подмигнул Георгий Степанович уже выходящему Ерофею.

Гурьянов изобразил на лице почти искреннюю улыбку и лишь в самой глубине глаз промелькнули озабоченность и тревога. Впрочем, Артемьев этого не заметил. Он кивнул и кратко бросил:

– Жду.

Минут через двадцать, в сопровождении четы Гурьяновых, в отделение нейрохирургии был доставлен пациент, голову которого надежно укрывали умело и искуссно наложенные бинты. Артемьев лично осмотрел его у себя в кабинете, не применув сделать комплимент сотруднице:

– Аннушка, свет Федоровна, не забыла еще наше ремесло! Как наследником обзаведетесь, я с Ерофея не слезу: пусть тебе "вольную" дает. А то, надо же, удумал - такие кадры в чащобу свою дремучую сманывать.

– Да полно, Георгий Степанович, - отмахнулась та, покраснев, подумаешь, делов-то: голову перевязать.

– Да-а, голову...
– неопределенно протянул Артемьев.

Анна, перехватив многозначительные взгляды Ерофея и Егора, поспешила деликатно удалиться, объяснив на ходу:

– Вы тут поговорите, а я пойду с девчатами посплетничаю, - и неслышно выскользнула из кабинета.

– Ерофей, - наклонив голову, не глядя на него, глухо проговорил нейрохирург, когда за Анной закрылась дверь, - я в ваши дела не лезу. Наигрался уже, слава Богу... Но парня надо серьезно лечить.

– Мне дня три необходимо, Егор, опосля заберу.
– И неожиданно с отчаянием выкрикнул: - Да пойми, не могу я его теперича у себя держать!

Находившийся здесь же в кабинете парень вздрогнул, повернув голову на звук. Но на этом его реакции и ограничились.

– И что с котом делать, ума не приложу, - растерянно развел руками Артемьев.

– Он с ним ни за что не хочет расставаться, - пояснил Гурьянов.

– Это бывает, - закивал головой Георгий Степанович.
– Ладно, что-нибудь придумаем.
– Он на мгновение задумался и осторожно спросил: Ерофей, а, может, его... ко мне домой?

– Исключено, - сразу воспротивился Гурьянов.
– Кто там за им присмотрит? И еще... Егор... ты не мог бы к ему кого потолковей приставить? Чтоб последили маленько?

Артемьев задумался, рассуждая вслух вполголоса:

– Последить-то, конечно, можно. Хотя людей, честно говоря, не хватает. Сам видишь, что творится. Но, думаю... Есть!
– Он обнадеживающе взглянул на Гурьянова: - Есть у меня одна сестричка, попрошу ее.

Ерофей Данилович облегченно вздохнул, будто донес, наконец, до места назначения тяжеленную ношу.

– Егор, - проговорил с чувством, - не знаю, как тебя...

И вдруг Артемьев, впервые за сколько лет, увидел в глазах Ерофея слезы. Последний раз это случилось на похоронах его первой жены.

– Да что,ты, Ерофей...
– потрясенно проговорил он.
– Что ты...

Тот, не отвечая, порывисто поднялся и крепко сжал Артемьева в своих медвежьих объятьях, обронив напоследок загадочную фразу:

– А вот энтот вексель шиш я им оплачу!
– И стремительно вышел из кабинета.

Ничего не понимающий Георгий Степанович, по-детски, недоуменно хлопая глазами, долго не мог прийти в себя и стоял истуканом посередине кабинета, пока его блуждающий, ошеломленный взгляд не встретился с другим.

На него в упор смотрели раскосые, медово-желтые глаза котенка. Он чуть прикрывал их, жмурясь и довольно урча, когда рука молодого человека нежно и осторожно проводила по густой шерсти на его спине. В этот момент Георгию Степановичу показалось, что в глазах животного на миг приоткрылась некая потайная дверь, за которой его ослепил сияющий, блистательный мир Вселенной, неведомый людям и еще ими непознанный. Мир, к которому они рано или поздно, но придут. Просто не могут не прийти, потому что являются его частью. И пусть сегодня они забыли об этом. Но когда-нибудь непременно вспомнят. Вспомнят и вернутся к своей колыбели, чтобы вот также ощутить на себе чье-то могущественное, но осторожно нежное прикосновение неизбывной любви и добра...

Глава семнадцатая

Третьего апреля Белоярск должен был прощаться с жертвами, погибшими в результате уличных беспорядков. Гражданская панихида и траурный митинг были намечены на одиннадцать часов утра.

Накануне вечером Иволгин еще находился в Управлении, присутствуя на совещании у Завьялова, где согласовывались действия всех подразделений Управления внутренних дел Белоярска по обеспечению порядка в ходе митинга и панихиды. Многие склонны были утверждать, что третьего числа обязательно последует повторение предыдущих событий. Высказывались опасения, что столкновения будут носить еще более грубый, резкий и широкий характер. Совещание проходило в атмосфере всеобщей нервозности и затаенного, подспудного страха. В самый его разгар на столе Завьялова зазвонил телефон. Из-за накала различных мнений, высказываемых в полный голос и довольно импульсивно, поначалу звонка никто не расслышал. Затем Завьялов, поморщившись, покосился недовольно на телефон и после некоторого замешательства поднял и вновь опустил трубку на рычаг, хмуро пробормотав:

– Наверное, опять "отцы города".
– И совсем тихо добавил: Перебьются, туды-т твою растуды-т... Задергали!

Однако, телефон продолжал настойчиво звонить. Начальник Управления поднял трубку и, не скрывая раздражения, рявкнул:

– Горотдел, Завьялов. Слушаю!

Выяснилось, что из "Централа" срочно разыскивают майора Иволгина. Он нашел его взглядом и кивком пригласил:

– Петр Андреевич, подойдите. Вас доктор Артемьев просит...

В кабинете внезапно наступила тишина. Все разом притихли. Иволгину, сидящему, как всегда, с самого края совещательного стола, пришлось идти через весь кабинет, чтобы оказаться рядом с телефоном. Он шел, провожаемый настроженными взглядами коллег и почти физически ощущуал под ногами эту пружинящую, плотную и одновременно коварную, как трясина, тишину. На душе стало неуютно и муторно. Хотя, казалось, куда уж более после всего, что произошло в городе за истекшие сутки-двое.

Он поднес к уху трубку и после того, как представился и поздоровался, услышал взволнованный, на грани истерики, голос Георгия Степановича. То, что он сообщал, заикаясь и скороговоркой, не укладывалось в голове. Этому невозможно и нельзя было поверить. Иволгин перехватил трубку другой рукой, ибо прежняя была сплошь мокрой от пота, трубка скользила и просто вываливалась из нее.

– Хорошо, Георгий Степанович, - видимо уже заканчивая разговор, хрипло произнес майор.
– Спасибо, что позвонили. Мы незамедлительно примем меры. Хорошо, хорошо... Не волнуйтесь. Ах, да, простите, конечно, я что-то не то говорю... Да-да, обязательно, обещаю.