Эфина

Она сообразительная. Знает, что у Т. есть женщина в другом доме этого города. Она знает не только имя — Эфина, — но и как эта самая Эфина выглядит. Она знает, что Т. — бабник и улизнет из дома, если почувствует, что его хотят поймать. Она говорит, что не рассчитывает на него, что он для нее этакий любовный отпуск, она удивляется, находя его по утрам в своей постели — в пижаме, с блокнотом в руке — и обнаружив, что он снова пролил молоко на простыни. Она молча стирает его вещи. Иногда ходит куда-нибудь одна. Потом рассказывает, как прошел ужин, и Т. немного ревнует. Но она не берет его с собой. Нет, нет, нет, нет, так не поступают, Т. не должен забывать, что где-то в этом городе по его вине страдает женщина. Которая не сделала ему ничего плохого. Дала ему приют, убежище, откуда легкомысленный Т. сбежал. Нет. Из чувства женской солидарности новая подруга Т. отказывается брать его с собой, и в некоторые ночи ему приходится скучать в одиночестве. Она развлекается вдали от него, с другими. Он нисколько ей не мешает. Он хочет, чтобы она к нему привязалась, и все время готовит для нее сюрпризы. На свой, оригинальный манер, что-то, что не требует особых усилий и дает максимальную отдачу: эротично выложенная на простыне ночная рубашка; сердечко, нарисованное ручкой на носовом платке или туалетной бумаге; слово, написанное на зеркале карандашом для век или диоровской помадой; гладковыбритые щеки вместо щетины, как у дикобраза; поцелуйчик в щеку; сверкающая, почти белозубая, благоухающая ментолом улыбка.

Новая подруга принимает эти знаки внимания с удовольствием. У нее загорелая золотистая кожа. Короткие светло-каштановые волосы. Она часто щурится. И всегда улыбается — даже когда Т. зажигает среди ночи свет, потому что его разбудил комариный писк. Улыбка прячется в ее морщинках, она навеки там поселилась. Вся ее квартира выдержана в белом цвете. Стены и полы белоснежно-белого цвета. Она стоит у окна. Курит сигарету и смотрит на стену дома напротив.

Глаза у нее всегда прищурены. Незабудки в морщинках. Поразительно, что в этих морщинах можно обнаружить прозрачные колодцы. Она лежит на кровати, запрокинув голову. Т. погружается взглядом в колодцы. Он покусывает ей шею и почти не постаревшие руки. Она на диванчике, читает. Смуглое, морщинистое, как залежавшееся яблоко, лицо. Если присмотреться, она не красавица, ее красота в другом. Красивая — слишком точный термин. Его редко используют, для каждой женщины необходимо свое особое, уникальное определение, размышляет Т., разглядывая голову на подушках. Она встает, и Т. видит ее загорелое тело. Плотные ягодицы и широкие бедра. Полные руки и ноги, да и грудь уже не так хороша. Тело мягкое, пухлое, как пропитавшаяся водой древесина. У нее изящные, плавные движения, приятно смотреть, как это большое, веселое, зрелое тело передвигается в пространстве. Как эта зрелая, умиротворенная женщина идет в ванную. Или на кухню. Открывает двери комнат и дверцы шкафов. Приносит кофе в постель. Размышляет, не съесть ли ей сыра. Или ломоть багета. Или печенье. У Т. никогда нет аппетита, но это здорово, когда кто-то надежный, теплый и хорошо сложенный беспокоится о тебе.

Нет, проблема Т. вовсе не женщины. В данный момент проблема Т. заключается только и исключительно в театре. Он не знает, что бы с ним сталось без театра. Возможно, несмотря на подверженность бронхитам и нелюбовь к сырости, он оказался бы работником свалки. Или жиголо — у него имелась к этому склонность. Писателем или поэтом, но Т. вполне вменяем и знает, что его проза выеденного яйца не стоит и вряд ли стала бы хорошо продаваться. Нет, театр был его жизнью, и Т. счастлив, что не разминулся со своим призванием. А ведь мог стать клерком в какой-нибудь конторе. Продолжить учиться на торгового агента, что совсем ему не подходило. К счастью, судьба сказала свое веское слово: театр обязан был отыскать Т., Т. должен был встретиться с театром, им предстояло соединиться и пребывать вместе до скончания лет. Ну, во всяком случае, до самой смерти. Но, даже лежа в могиле, можно продолжить играть роль, и Т. заключил договор с другом: тот из них, кто переживет другого, придет на кладбище и сыграет знаменитую пьесу, где один из главных героев мертв. Мертвец в конце воскресает, но театр на то и театр, чтобы найти решение проблемы, — так, чтобы усопшему казалось, что он играет. А у второго, выжившего, создавалось впечатление, что партнер жив.

Т. не знает, где теперь живет его друг. Какое-то время они виделись, потом перестали — одному Богу известно, по какой такой причине. Ах да, Т. больше не мог выносить механистичность его игры, неестественные интонации и монотонную манеру произносить текст, и он высказался на этот счет. До чего обидчивы бывают люди! Но Т. не может общаться с теми, кто невосприимчив к правде. У Т. вообще нет друзей. Интересно, придет этот актер к нему на могилу? Договор они заключили… да, больше пятнадцати лет назад. А может, и двадцати. Но что делать Т., если его приятель умрет раньше? Он вряд ли взойдет на то, чтобы сыграть спектакль на кладбище. Лицедействовать рядом с крестом, какой ужас. В любом случае его приятель-актер точно жив: если Т. видит его имя в числе исполнителей, на спектакль он не идет. Сделать это нетрудно, играет его знакомый редко. Как, впрочем, и Т., живущий ныне в нищете. Театральной, разумеется, ибо о другой — финансовой — Т. понятия не имеет. Он не знает, сколько денег на его банковском счете. Он два тысячелетия не заглядывал в банк. И столько же времени в глаза не видел ни одной выписки со счетов. Деньги, попадающие ему в руки, перекочевывают в его карманы, а из карманов — в руки торговцев блокнотами и ручками. В шляпы попрошаек или в карманы горничных, коридорных и портье тех отелей, где прячется Т. Деньги выпадают через дырки в карманах — иногда на тротуар. Следуя за Т. по его крестному пути, можно вполне сносно жить. Маршрут Т. в городе прост: парки, бистро, театры. Да, Т. чувствует, что его жалеют, но это сильнее его гордости: он должен бывать в театре. Даже если не играет. Даже если рабочие сцены поглядывают на него с удивлением. Даже если знакомый директор приветствует его с принужденным видом, а актеры в его присутствии напряженно молчат, он должен приходить днем в театр и смотреть репетицию. Или просто сидеть — в темноте зрительного зала. Или в фойе. А если в театре выходной, то за столиком в бистро напротив. Понедельники — плохие дни для Т. Ему плевать на досужие разговоры. Т. видит, что люди перестают трепаться и возвращаются к игре, как только он занимает свое место где-то между шестым и седьмым рядом. Он прекрасно понимает, что его присутствие нежелательно, и перехватывает раздраженные взгляды постановщиков. Особенно когда высказывается. Когда анализирует игру, и начинает говорить, и говорит целых полчаса. Но подите попробуйте передвинуть театральный памятник, подобный Т. Попытайтесь спровадить такого вот тяжеловеса из театрального зала. Намекните, что он должен немедленно отвалить. Заткнуться — раз и навсегда. Попробуйте выжить живую легенду, да еще в плаще, да еще на закате карьеры, и вы увидите, как возмутятся все артисты. Как они кинутся на его защиту, какие красноречивые многословные речи будут произносить. Актрисы восстанут, а молодые выпускницы Консерватории станут оскорблять уважаемого режиссера, угрожать забастовками, размахивать ручками, стоя на авансцене. Десять тысяч Антигон восстанут и поклянутся немедленно покинуть театр, если Т. запретят присутствовать на репетициях и произносить вполне уместные короткие невинные замечания с его места то ли из пятого, то ли из шестого ряда. Режиссеры отступают. Т. держит над их головами занесенную саблю.

Именно так Т. попадает в поле зрения модного постановщика: о нем пишут в газетах и говорят по радио, но Т. он не помнит. Однако, встретившись с ним в зале, очкарик всем своим тощим телом ощущает звериную силу великого артиста. Зверь, чудовище, животное. Обезьяна, горилла, орангутанг. Морская корова, мамонт. Разве можно забыть священных чудовищ, составлявших славу театральной сцены? Чудовища все еще имеют право играть. Они, конечно, слегка обветшали, но характер и интеллект формировались в течение всей жизни и не заслуживают забвения. Режиссер — коммунист, он хочет распространения доктрины. Он подходит к Т. и предлагает ему работу.

Нанимая Т., необходимо принять меры предосторожности. Следить, чтобы Т. не затевал склок с будущими партнерами, советуют бывалые режиссеры. И чтобы не замыкался в их присутствии. Необходимо все заранее выяснить и не брать в спектакль обидчивых или слишком строптивых актеров. Это ох как непросто, и молодой режиссер сбивается с ног в поисках тех, кого Т. никогда не критиковал, не разносил в пух и прах, не называл могильщиками театра, не трогал их жен и не увивался вокруг дочерей. Во-вторых, нельзя брать в спектакль «легких на передок» актрис, нужны неприступные, умеющие сказать «нет». Нельзя недооценивать умение Т. вносить раздор в дамский коллектив. В случае необходимости придется предупредить всех занятых в спектакле актрис. В случае необходимости предусмотреть для Т. приманку, взяв в ассистентки восхитительную студентку. Поручить красавице блондинке заведовать светом, брюнетку посадить в режиссерскую аппаратную, а трех граций взять в постановочную часть, чтобы держали Т. в тонусе. Пусть Т. увлечется командой и забудет о распределении ролей. Третье — не давать ангажемент наглым или слишком красивым первым любовникам. Т. не любит, когда его задвигают в тень. Четвертое — приставить к Т. шофера, няню, кухарку и ассистентку. Пятое — снять ему квартиру, желательно напротив театра. Шестое — составить надежную страховку. Седьмое — узнать у Т., нравится ли ему текст и не чувствует ли он ненависти к драматургу. Восьмое — запретить ему даже думать о писательстве. Девятое — затолкать в морозилку эго режиссера.

Выполнив все эти условия, можно заставить Т. играть и надеяться, что спектакль достигнет звездных высот. Что пьеса будет неожиданно хороша, а билеты станут бронировать за много месяцев. Что газеты всего мира закажут рецензии на спектакль и журналисты будут приезжать поездом и прилетать самолетом, чтобы выполнить задание. Что очередь в билетную кассу трижды обовьет кольцом здание театра, так что придется, по согласованию с дорожной службой, нанимать регулировщиков. Что люди, жаждущие купить билет, будут ночевать у театра в спальных мешках. И придется устраивать кемпинг. Перенаправлять движение по другим улицам. Оборудовать медпункт для слабонервных дамочек. Арендовать больший по вместимости зал. Отменить другие спектакли. Вот чего можно ожидать, на что надеяться, и все-таки умудренные опытом режиссеры ни за что на свете не рискнут заключить договор с подобным динозавром. Будь у них лишнее время и поменьше работы, они могли бы составить длинный список угробленных проектов. Спектаклей, ушедших в небытие по вине Т. И режиссеров, чью карьеру он погубил. Можно было бы даже припомнить одного повесившегося. И артистов, которые до сих пор сидят на антидепрессантах. Актрис, тайно прервавших беременность или давших своим детям имена фальшивых отцов. Количество пролитых слез. Истерик и воплей. Ругани, от которой сотрясались стены и лопались барабанные перепонки. Но нельзя не признать, что те же уши слышали неведомый нынешней молодежи гром оваций. Что множество глаз запечатлело великолепные сцены прославленных спектаклей. Десятки матерей называли детей именами сценических героев Т. Талант Т. заставил пролиться море слез. Белозубые улыбки сверкали в темноте зала, публика хохотала до упаду. И все благодаря таланту Т. Разве можно забыть, как однажды вечером Т. потратил весь свой гонорар на сотню роз и одарил всех билетерш? Сто роз каждой актрисе и сто роз кассиршам. Бывало, что на поклонах Т. до часу ночи произносил хвалебную речь в честь партнерши. А еще был тот славный год, когда Т. играл короля и выходил на сцену в мантии с горностаевым воротником. Правда в том, что скорее роли поселяются в Т., а не наоборот. Вошедший в роль Т. перестает быть собой. Он живет под именем своего героя и становится им. Никто не станет оспаривать тот факт, что Т. невыносим и изумителен на сцене. Молодой режиссер взвешивает «за» и «против». Пусть решает, оставаясь в твердом уме и светлой памяти. Пусть сходит к гадалке. Сыграет в русскую рулетку. Пусть не побоится ответственности. И предложит Т. роль.

Т. жаждет работы. Но он не может показать, как подавлен, как скучает по сцене. Он дает себя поуговаривать и для начала выдвигает уйму причин, по которым не стоит возвращаться на подмостки. У него будет болеть спина. Он почти старик. Нужно уступить дорогу молодым. Он утратил интерес. Но если режиссер настаивает и действительно хочет рискнуть и взять в дело старого рысака. Если он уверен, что ему нужны не молодые герои-любовники, а старпер Т. Если он уверен, что ему необходима не красота, а опыт. Если он не боится осложнить себе жизнь болваном и увальнем. Что же, тогда Т. сдается, уступает его настойчивости. Он вернется на сцену, хоть и утратил былые легкость, гибкость и изящество. Режиссер все еще может передумать, старина Т. не обидится, он стоит на краю могилы… Т. произносит дежурные фразы, но его глаза блестят, он уже поднимается по лесенке на сцену и протягивает руку за текстом, а режиссеру не терпится вручить ему экземпляр пьесы. Дать наставления своей большой кукле. Поставить ее на сцену и начать игру. Направить священное чудовище, управлять им, повелевать, заставляя ходить туда-сюда, наклоняться, рычать, реветь, выть и умирать. Водить зверя на веревочке. Режиссер выбрал пьесу с пятью женскими персонажами, двумя маленькими мужскими ролями и главной ролью для Т. План работы составлен. Репетиции назначены. Первым делом нужно выучить текст. Потом поработать в малом зале с Т. И наконец, вывести на сцену Т. с партнерами.

Второсортный актер возвращается к своей подруге. Он учит текст в гостиной. Она наблюдает за ним с другого конца дивана. Текст становится ролью в ее стенах. Среди ее мебели и подушек, на ее кафельном полу и лестницах.

Т. и режиссер репетируют в малом зале. Одна стена зала наклонная, составленная из многоцветных, разного размера стеклянных пластин. Некоторые гладкие и полупрозрачные, другие — желтые и бугорчатые. Свет, проходя через эту цветную мозаику, причудливо преломляется, становится жарко, и Т. репетирует в тенниске. Что позволяет ему продемонстрировать режиссеру свое волосатое тело. Крепкие, красивой формы руки в буграх мышц. Кряжистую багрово-красную шею. Скажи кто-нибудь Т., что ему может понравиться восхищение другого мужчины, он бы умер со смеху. Тем не менее это так. Т. с удовольствием расхаживает по сцене, а режиссер не спускает с него глаз, завороженный зверем, которого пытается укротить. Зверь, разумеется, всего лишь фигура речи: в Т. — в его глазах, руках, расслабленном затылке — чувствуется нечто хрупкое, беспрестанно распадающееся и срастающееся. Но в остальном режиссеру кажется, что харизма и сила, энергия и мощный инстинкт Т. ощущаются на расстоянии многих километров. От звуков его голоса вибрирует стеклянная стена. От его взгляда у людей встают дыбом волоски на руках. Кажется, что солнце проглядывает из-за туч, повинуясь его взгляду. Плоть Т. отзывается на любовь. Когда им восхищаются и находят красивым, его талант сияет во всю мощь, он способен подниматься до небывалых высот, если нравится окружающим. В противном случае… об этом лучше даже не говорить, тогда случается полная катастрофа, Т. не может играть и скрывает это за капризами, придирается к мелочам, устраивает сцены и скандалы, не думая о том, что может сорвать спектакль. Но если он чувствует обожание. Если им восхищаются, как вот этот молодой режиссер. Если его игра потрясает. Если не могут оторвать от него взгляд, реагируют на малейший взмах ресниц. Если проявляют о нем особую заботу. Если ставят его на пьедестал. Вот тогда Т. — его не назовешь ни неблагодарным, ни скупым, он великодушен, как все талантливые люди, — тогда сердце Т. подпитывается от этого огня и он способен играть, как бог.

Молодой режиссер обхаживает Т. Он потакает ему и умело камуфлирует замечания потоком лести и похвал. Т. переживает золотой век. Ему нравится пьеса. И новая роль. Ему симпатичен режиссер, он уютно чувствует себя в этом зале под крышей, залитом рассеянным теплым светом. Его беспокоит только мысль о будущих партнерах, особенно об актрисах, чьи имена ему не известны. Режиссер уверяет, что все пять исполнительниц были отобраны самым тщательным образом и просто великолепны. Все пять женщин — режиссер особо это подчеркивает — очень молоды и годятся ему в дочери. Да, он на этом настаивает: они могли бы быть его дочерьми. Они только что закончили училище. Т. не реагирует — он практически не видится с родной дочерью. Двумя мужскими ролями Т. почти не интересуется. В противоположность слухам он вовсе не тянет на себя одеяло. Дает возможность другим проявить свой талант, никогда не подавляет партнеров. Если только они не бездари и не юнцы — он терпеть не может играть стариков.

Прогон сцены в репетиционном зале. Сегодня Т. будет играть с партнершами. Две актрисы отсутствуют — у них роли второго плана, они появляются в конце пьесы. Репетируют первый акт. Т. задерживается на четверть часа. Для первого раза это нормально. Т. ни за какие коврижки не стал бы рисковать, придя вовремя: вдруг ему пришлось бы ждать этих самых незнакомых партнерш. Вот он и потянул слегка время. Он надел красный галстук — в знак того, что свеж, полон сил и его флаг все еще гордо реет на мачте. Он входит — как лошадь в шорах, смотрит в пол, голову держит неподвижно, но все видит. Направляется прямо к режиссеру, и между ними с ходу начинается напряженный диалог. Режиссер просит всех дать ему пять минут. Т. ходит кругами у витражной стены. Плащ он не снял — ни к чему, чтобы на него смотрели, он не в лучшей форме. Какой же он идиот, что не слушался Эфину и не гулял каждый день, если бы не эти проклятые сиесты, у него и сегодня был бы плоский мускулистый живот. И нужно было покрасить волосы — странно, что он только теперь это понял. Волосы с проседью делают его похожим на кота. Стоило бы сменить одежду. Особенно этот старый застиранный свитер. Хорошо хоть потом от него не пахнет. К счастью. Взгляд Т. падает на брюнетку. Недурна — для актрисы нынешнего поколения. Он отворачивается, но чувствует спиной многообещающие флюиды. У них такие женственно-женские голоса. Он стоит у застекленной стены. Стекла матовые, через них ничего не видно. Но он не отводит взгляда и, чтобы не выглядеть потерянным, насвистывает сквозь зубы какой-то мотивчик, как на улице. Украдкой смотрит на актрис. Нет, никто не сможет сказать, что однажды видел Т. не в своей тарелке. Он выходит в центр зала. Держит руки в карманах с независимым видом. Расхаживает и тихо мурлычет, зная, что все пять девушек наблюдают за ним. Его живот и спина пребывают в смущении. Его голова поворачивается к пяти актрисам. В его глазах нет страха. Он спокойно их изучает. Ирония на лицах придает Т. дерзости, он начинает петь громче, можно разобрать слова двух или трех куплетов, потом он произносит несколько коротких фраз, типа: все хорошо, крошки. Сейчас начнем работать. Придется засучить рукава. Никто ему не отвечает, партнерши сразу решают, что он хам, и готовы невзлюбить его.