Эксперт № 03 (2014)

— А в чем заключалась «правда Божия»?

— В том, чтобы спасти православную веру. Владислав не выполнил главного условия — не принял православия. Если бы он принял православие, возможно, в Московии появилась бы польская династия. Но польский король Сигизмунд, ревностный католик, и слышать не хотел о перемене веры своим сыном. И тогда патриарх Гермоген обратился к народу с призывом спасать веру, а Кузьма Минин, выступая перед народом, прямо сказал: если мы хотим спасти веру, надо спасать Московское государство. Такая была идейная конструкция: сначала вера, а уже потом царь и отечество. И в рамках этой конструкции вырастает династия Романовых: по сути дела, народ вынуждает их взять власть, чтобы сохранить веру, и сплачивается вокруг них, как дети вокруг отца.

— Получилась «народная православная монархия»?

— Это византийский тип государственной власти, когда легитимность монарха основана на воле народа, а не на праве меча или наследства, как это было в европейских монархиях или на Руси при Рюриковичах. «Глас народа» понимается здесь как «глас Божий». Кстати, когда создавалось ополчение, инициатива шла от городских советов в Ярославле, Нижнем Новгороде, Казани, Астрахани и других городах. У истоков народного движения стояли так называемые черные сотни, объединявшие наиболее активную часть горожан — ремесленников; не посадские, не белые, состоявшие на государевой службе и потому не платившие налогов, а податные, черные горожане создают ополчение и финансируют его, закупая оружие, продовольствие, выплачивая регулярное жалованье. В Нижнем Новгороде городское собрание решило, что каждый должен пожертвовать третьей частью имущества, а у несогласных средства изымались силой. Как говорится, демократия так демократия. Что это, как не рождение народовластия, причем не сословного, как в то время на Западе, а самого широкого, «низового»?

— Но от этой византийской системы остались одни воспоминания при переходе к абсолютизму в восемнадцатом веке?

— Динамика была любопытная. В семнадцатом веке еще сохраняется определенное единство монарха и народа, символом чего служат Земские соборы. Кстати, на таком соборе был избран царем и маленький Петр Алексеевич. Но сам Петр Первый соборов уже не созывал. Правда, Екатерина Вторая пыталась воссоздать некое подобие Земского собора, но бунт Пугачева напугал ее, и абсолютизм еще больше укрепился. Потом начались революции в Европе, приводившие к социальным потрясениям и ослаблению государств, и это заставляло российских императоров крайне настороженно относиться к любым идеям народного представительства. Александр Второй дальше других пошел по пути либерализации общественных отношений — и именно он был убит террористами-народовольцами, при явном сочувствии интеллигенции. После этого его сын Александр Третий в очередной раз «закрутил гайки».

Впрочем, культурный код православной цивилизации, согласно которому народ служит знати, знать служит государю, а государь служит Богу, сохранялся и в восемнадцатом, и в девятнадцатом веке. Это была весьма стабильная система вертикальной консолидации, о чем свидетельствуют, в частности, размеры репрессивного аппарата и количество смертных казней. Численность полиции в конце правления Николая Второго составляла 114 тысяч человек, в семь раз меньше, чем в нынешней России. За триста лет правления Романовых, даже с учетом жестокой эпохи Петра Первого, за все виды преступлений было казнено, по моим подсчетам, порядка 15 тысяч человек. В 1917 году на волне революционной эйфории смертная казнь, как известно, вообще была отменена, но уже через двадцать лет в России в год расстреливали людей на порядки больше, чем при царях.

Принуждение к модернизация и экспансии

— На выставке экскурсовод объяснял, что у реформ Петра Первого не было альтернативы. То есть вы придерживаетесь традиционной версии, что насилие, которое он совершил над страной, тот же абсолютизм, продиктовано объективными причинами?

— Тут есть и субъективные причины, связанные с личностью Петра, которого с детства поставили «вне системы», потому что Софья хотела сделать брата чужим для московских элит и потворствовала его похождениям в Немецкой слободе. Но авторитет царя в России оказался настолько силен, что это не Петра отторгла традиционная среда, а сама среда изменилась под его влиянием. Сила Петра оказалась в том, что при всех своих, мягко говоря, странностях он сумел снискать любовь простого мужика, солдата. Царь был строг, иногда свиреп, но справедлив и деятелен. Все видели его личную жертвенность, его неподдельную любовь к России. Иностранцы с удивлением писали, что императора ненавидят все: аристократия, церковники, старообрядцы, но солдаты его обожают и готовы за него умереть. Этого оказалось достаточно, чтобы Россия преобразилась и стала великой мировой державой.

Что же касается объективных причин, то, если мы посмотрим на восемнадцатый век, увидим, что абсолютные монархии выстраиваются повсеместно. А те страны, где этого не произошло, либо сошли со сцены, как Польша, либо стали второстепенными. Этот процесс напрямую связан с появлением нового типа армии — постоянной и дешевой, основанной на рекрутских наборах. Теперь монарх мог непосредственно опереться на войско, собранное из простолюдинов, не церемонясь ни с аристократией, ни с «третьим сословием». Восток прошел мимо этого, и в результате такие некогда могучие державы, как Турция, Иран, Индия и Китай, оказались вытеснены на периферию, превратившись в полуколонии и даже колонии. Это же грозило и России, но Петр, используя абсолютную власть, сумел в короткие сроки провести военную и технологическую модернизацию России, на долгие годы обеспечив ей место на авансцене мировой политики.

— Но ведь эта модернизация была вымученной, все делалось из-под государевой палки, а экономические механизмы так и не заработали?

— Они не заработали нигде. Даже в Великобритании модернизация не проходила по чисто экономическому сценарию, везде действовали политические механизмы. Россия же очень серьезно рванула вперед. Если к концу петровского правления в России было около 230 заводов и мануфактур, то к концу восемнадцатого века их было в десять раз больше; мы выходили на уровень крупнейших промышленных держав, но потом прозевали промышленный переворот и лишь с конца девятнадцатого века вновь стали догонять Европу и Америку. Странам с патриархальными ценностями непросто угнаться за технологическими революциями, поскольку они сопряжены с разрушением традиционных социальных отношений и оправданны только в условиях жесточайшей конкуренции. Развитие технологий происходит прежде всего там, где обездоленные люди готовы работать за гроши и где есть те, кто ради прибыли готов пойти на любой риск.

— То есть для модернизации Россия была слишком богата?

— Правильнее говорить не о богатстве, а о достатке: при почти полном отсутствии денег средний русский крестьянин не ощущал слишком острой нужды — за исключением, разумеется, голодных лет. Кроме того, у нас не было возможности монетизировать выгоду от внедрения новых технологий. Екатерина Вторая прекрасно знала про паровые машины; она наградила уральского умельца Ползунова, чей паровой двигатель был и мощнее, и совершеннее английских и шведских образцов. Машина Ползунова успешно работала на Тагильском заводе, но те же самые операции, делавшиеся вручную, были дешевле. Кроме того, внедрение машин приводит к увольнению людей. Когда паровоз Черепановых стал возить руду, работы лишились сотни человек, которым нечем стало кормить семьи. И если англичанин, имевший выход на гигантский международный рынок, мог закрыть глаза на социальные издержки и за счет прибылей частично их компенсировать, то в России внятных аргументов для внедрения новшеств не существовало. Поэтому промышленный переворот был реализован в девятнадцатом веке теми же самыми государственными методами.

— Интересно, вписываются ли эти цели Петра Первого в христианскую концепцию власти?

— Наверное, вписываются, потому что главная задача государя — защита своего народа. А это можно было сделать, лишь создав сильную армию и вооружив ее собственным современным оружием. И хотя Петр допустил сильное ущемление самостоятельности церкви, что впоследствии сказалось негативно на всей системе общественных отношений, в военно-политической сфере он обеспечил России мир и независимость. С петровского времени на Россию никто не нападает — кроме шведов и турок, которых то и дело натравливали на нас англичане и французы. Но каждая такая война оканчивалась новым расширением российской территории, усилением могущества России. С ней не справились даже полчища Наполеона, покорившие всю континентальную Европу. И когда в середине девятнадцатого века англичане и французы вместе с турками высадились в Крыму, никакого серьезного ущерба России они нанести не смогли. Более того, сами еле унесли ноги, до сих пор с ужасом вспоминают эту войну. А ведь основные силы русской армии даже не успели подойти к театру военных действий, когда внезапно, при странных обстоятельствах, умер Николай Первый. Только это помогло Англии и Франции превратить неизбежный и позорный разгром в победу.

— Получается, что внешняя экспансия чуть ли не навязывалась России извне. Не противоречило ли такое расширение территории и превращение в империю ее собственным стратегическим интересам, той же экономике?

— Действительно, Россия — одно из немногих государств, которое в принципе не нуждается в экспансии. Уже Екатерина Вторая ощущала нежелательность дальнейшего увеличения территории. Но делать это приходилось из геополитических соображений: чтобы выйти на естественные границы, ликвидировав такие разбойничьи «карманы», как Предкавказье, Крым или казахские степи. Не имея возможности вести хозяйство, население этих областей промышляло разбоем и работорговлей — весьма прибыльным бизнесом, опустошавшим русские земли с древнейших времен до конца восемнадцатого века. И когда черноморские и каспийские берега закрепились за Россией, произошло чудо: некогда безлюдные области расцвели на глазах, население выросло многократно. На месте убогой рыбацкой деревни возникла Одесса, крупнейший порт Восточной Европы, вырос Ростов-на-Дону, стали бурно развиваться кубанские и ставропольские земли. А Кавказ? К примеру, число грузин, армян, других народов веками не выходило за рамки нескольких сотен тысяч, регулярно подвергаясь резне со стороны персов, турок или горцев. В 1800 году, когда Грузия вошла в состав России, ее население составляло 675 тысяч человек, через полвека удвоилось, а к 1913 году достигло 2,6 миллиона. Аналогичную динамику показывали соседние народы.

— В шестидесятых годах девятнадцатого века один из царских министров писал, что окраины империи богатеют, в то время как население центральных губерний, наоборот, беднеет. Значит, таков удел России — «кормить» окраины ради собственной безопасности?

— В такой плоскости вопрос никогда не ставился: кормить — не кормить. Это слишком поверхностный подход. Вот сейчас американцы сколько сил и средств положили, чтобы переманить на свою сторону бывшие республики Советского Союза. Многие, даже единоверные Украина и Молдавия, отвернулись от нас, но все пристально следят, как поведет себя Россия. Потому что мы мощный цивилизационный центр, при известных условиях становящийся неотвратимо притягательным для окрестных народов, прежде всего в экономическом отношении. Просто сейчас Россия находится в фазе упадка. Но по сути своей русские — имперский народ. И мы будем не только кормить, но и проливать кровь за своих соседей, если они позовут нас как своих собратьев. В свое время Петра Первого ругали за то, что он, присоединив кучу иноземцев, заставляет теперь русский люд защищать их от врагов — притом что те неблагодарны и презирают русских. Но в христианской парадигме это и бессмысленно — ждать благодарности, потому что это нарушает принцип служения. Зато со временем такое жертвенное отношение создает эффект семьи: люди проникаются доверием к тем, кто им помогает не притворно, не ища своей выгоды. Кавказская Дикая дивизия безупречно воевала на фронтах Первой мировой. А среди всех командующих кто оказал безусловную поддержку Николаю Второму в роковые дни марта 1917-го? Только двое: немец Алексей Эверт и азербайджанец Гусейн Хан Нахичеванский. Именно так называемые инородцы оказываются самыми преданными хранителями имперского начала. Вообще, в мире совсем немного имперских наций. Имперских не в английском смысле этого слова, а в христианском римском, или византийском, когда в государственности нравственно-культурное, этическое начало имеет безусловное первенство над национальным, этническим.