Эксперт № 04 (2014)

Немецкие ученые из франкфуртского Института социальной географии Петер Линднер и Эвелин Мозер в одной из статей, посвященных России, констатировали: «Учитывая то, насколько повседневная жизнь сельских поселений была завязана на функционирование крупных хозяйств, удивительно, как можно было упустить из виду долгосрочные последствия стихийной приватизации, которая, по крайней мере в начале 1990-х годов, была направлена на полный развал крупных хозяйств на малые частные предприятия».

Но что произошло, то произошло, и в российское село вместе с капитализмом пришло экономическое разнообразие, которое можно свести к четырем типам хозяйств. Три — это условно традиционные колхозы, фермы и агрохолдинги, которые создают товарную продукцию. А за счет четвертого, как мы уже отметили, выживает основная масса сельского населения — это личные приусадебные хозяйства (ЛПХ).

Фото: Алексей Андреев

Крестьян все бросили

К настоящему времени, как отмечает главный научный сотрудник лаборатории аграрной политики Института Гайдара Василий Узун , из 20 тыс. хозяйств, все еще называющих себя колхозами, то есть коллективными хозяйствами, только у двух тысяч больше ста собственников, у основной части — от одного до десяти. По сути, многие из них — это уже фермерские хозяйства, числящиеся либо ООО, либо кооперативами просто потому, что их члены хотят быть защищены статусом юридического лица. Но и там, где колхозы сохранились как полноценные организации, возможности помогать своим членам и тем более другим жителям села у них резко сократились. В результате крестьяне, столкнувшиеся со стихией российского рынка, его реалиями, далекими от цивилизованности, оказались лишены всякой поддержки.

Что касается фермеров, то, как заметил Эдуард Желнин, «фермерство в любой стране не может быть введено одномоментно и декларативно, без учета веками сложившихся национальных особенностей. Это результат большого исторического пути, проделанного крестьянством и всей страной, а не личная инициатива крестьян, которым раздали по пятьдесят гектаров, и они должны на них пахать и ничего не просить». Современное фермерское сельское хозяйство покоится на том, что государство или крупные агрохолдинги (в разных странах по-разному) за фермера и планируют, и кредитуют его, и страхуют, и консультируют, как организовать бизнес, какие культуры и технологии использовать. То, чем, как отмечают практически все наши респонденты, ни российское государство, ни тем более агрохолдинги так и не озаботились. Надеяться на что-то фермерам здесь тоже не приходится. «Одна из ключевых для российского фермера проблем еще и в том, что, во-первых, у нас кредиты с субсидиями дороже, чем кредиты в Германии без субсидий, — замечает Евгений Корчевой. — Во-вторых, даже эти кредиты и субсидии фермерам по большей части недоступны. Они достаются агрохолдингам и так называемым крепким хозяйствам, близким к администрации. Кроме того, кредиты у нас дают под залог собственности — квартир, домов, земель, заводов… А что на селе можно использовать как залог? Земля в залоге практически не участвует. Дома в сельской местности тоже никому не нужны».

Поэтому большинству фермеров не до бедствующих односельчан. Им бы самим выжить. А история с «цапками» на Кубани показывает, что некоторые из них в борьбе за существование готовы не щадить и собственных односельчан.

Если в начале реформ, в 1990-е, правительство видело в качестве магистрального пути развития сельского хозяйства его фермеризацию, то в последние годы делает ставку на агрохолдинги, которые возникли, надо признать, во многом неожиданно и для власти, и для специалистов-аграриев, когда в агробизнес пришел крупный капитал, начавший скупать колхозы и совхозы на корню. При этом создается впечатление, что между некоторыми агрохолдингами как будто бы проходит соревнование, кто больше наберет пашни. То один, то другой агрохолдинг заявляет о намерении контролировать то 500 тыс. га, то миллион, не обращая внимания на то, что эти гектары они часто перекупают у регулярно разоряющихся предшественников.

«Главная проблема наших агрохолдингов в том, что даже при самой современной технике контроля за персоналом заставить многие тысячи людей прилежно и эффективно работать на хозяина в такой непредсказуемой отрасли экономики, как сельское хозяйство, невозможно, — считает Василий Узун. — Это не завод, где на однотипных станках изготавливают однотипные детали. Когда у холдинга 150 тысяч гектаров земли в шести регионах, где у каждого поля своя конфигурация и на каждом работают разные люди, невозможно организовать эффективный контроль. А экономическая теория утверждает, что в условиях естественно возникающей бесконтрольности большинство людей будет стараться обмануть хозяина, будет его дезинформировать, будет завышать затраты, будет подворовывать».

Как заметил Василий Мельниченко, «крупные агрохолдинги получают финансирование не просто безмерное, а бесстыдное. Они бьются за субсидии насмерть, а потом так же бьются за списание долгов. Все это не может выжить». Что подтверждается постоянно обновляющимся списком обанкротившихся агрохолдингов.

Агрохолдинги не российское изобретение, они есть и за рубежом, напоминает Василий Узун. Но построены они совершенно иначе. Например, американский агрохолдинг Tyson Foods производит четверть всего мяса птицы в мире. У него грандиозные перерабатывающие мощности. Но всю птицу холдинг получает от фермеров, которым поставляет технологии, оборудование, цыплят и корма, гарантируя покупку готовой продукции и своевременную оплату. А у себя содержит только инкубаторные станции и научные подразделения, где выводит новые породы и ведет генетические исследования.

И это выгодно для холдинга, потому что все поставки от производителей ему гарантированы. При этом Tyson Foods не должен заниматься ежедневной мелочной опекой своих бесчисленных работников — у фермера сохраняется мотивация, ведь он остается хозяином своего дела.

А экономика латифундий, на которые похожи наши агрохолдинги, помимо того что она экономически неэффективна, еще и социально опасна. Как пишет известный татарский фермер и общественный деятель Мурат Сиразин в статье с показательным названием «Что делать с селом? Кого расстрелять?», «развивая агрохолдинги, мы раскрестьяниваем деревню — в них нет места ни фермерам, ни ЛПХ. И — самое страшное! — нет работы для основной массы населения, а если есть, то за мизерную зарплату. Как следствие — пьянство, наркомания, воровство, низкая рождаемость, закрытие школ и неперспективных деревень».

Можно сказать, что российские агрохолдинги построены по той же устаревшей модели, что и наши машиностроительные предприятия, на которых изготавливают все комплектующие, начиная с болтов и гаек. Западные агрохолдинги, напротив, напоминают современные машиностроительные предприятия, бизнес которых базируется на широчайшей кооперации с самостоятельными предприятиями, поставляющими все комплектующие.

Какими бы ни были наши деревни — маленькими, слабенькими, вымирающими, все же это лучше, чем просто пустыня, в которую превращаются значительные пространства нашей страны

Фото: Алексей Андреев

А нужно ли нам сельское население?

Итак, нищающее сельское население России оставляет родные пашни, которые к тому же нечем обрабатывать.

Некоторые специалисты делают из запущенности российского села вывод, что нам не нужна деревня в ее традиционном понимании. Более того, они считают, что это неумолимый мировой тренд — убывание малых городов, исчезновение окружающей их сельской местности — а отсюда делают вывод о неизбежности, вслед за всем миром, сверхурбанизации России.

В декабре 2011 года Эльвира Набиуллина , тогда еще министр экономического развития, выступая на урбанистическом форуме «Глобальные решения для российских городов», сказала: «Существуют заслуживающие внимания оценки, что сохранение любой ценой экономически неэффективных малых городов и препятствование перетоку трудоспособного населения в крупные города может стоить нам двух-трех процентов экономического роста… Есть оценки, что в течение ближайших двадцати лет из малых городов России может высвободиться порядка 15–20 миллионов человек».