Эксперт № 23 (2014)
Шрифт:
Впрочем, учитывая амбиции и особенности характера Порошенко, а также его очевидный расчет на поддержку Запада (главным образом США), можно предположить, что тяжесть своего положения он начнет понимать не сразу. Поэтому ожидать, что новый президент, представляющий весьма специфически настроенную элиту, легко пойдет на переговоры с Новороссией (прежде всего с Донбассом, но и с остальными областями юга и востока страны), не приходится. К сожалению, мы еще можем увидеть много «интересного». А поскольку, в отличие от Запада, у России в принципе нет возможности дистанцироваться от ситуации на Украине, очень важно понимать некоторые фундаментальные аспекты происходящего.
Стратегический баланс
Ключевой фактор, определяющий отношение России к событиям на Украине, — то влияние, которое эта страна оказывает на глобальный стратегический баланс. Причем речь идет не о каких-то отвлеченных рассуждениях о важности Украины как «моста» или «буфера», а о вполне конкретном значении этой страны для ракетно-ядерного
Так, например, в ходе Санкт-Петербургского международного экономического форума Путин акцентировал на этом внимание несколько раз. Вот лишь две цитаты:
«Мы говорим: “Приближается инфраструктура военная к нашим границам”. — “Не беспокойтесь, это не против вас”. Значит, завтра Украина может оказаться в НАТО, а послезавтра уже могут быть размещены элементы ПРО США. С нами по этой теме тоже никто никогда не разговаривает. Опять говорят: “Это не против вас, это вас не касается”»;
«Некоторые события, которые происходили на Украине, прямо угрожают нашим интересам, и в первую очередь с точки зрения безопасности, имея в виду перспективу вступления Украины в Организацию Североатлантического договора. А за этим может последовать, и я уже тоже об этом говорил, не просто присоединение, а размещение боевых ударных комплексов на украинской территории, в том числе и в Крыму».
Размещение на территории Украины элементов ПРО принципиально изменило бы стратегический баланс. Дело не собственно в возможностях перехвата российских ракет — здесь пока в самом деле прямой угрозы нет. Опасность в том, что по своим характеристикам американские противоракеты могут быть ударными, причем способны нести в том числе и ядерные заряды. При этом американцы принципиально отказываются реально договариваться с Россией о параметрах своих ракетных комплексов (например, организаторы международной конференции по ПРО, которая состоится 17–20 июня в Майнце, отклонили заявку на участие в ней российских представителей). Они отказываются даже от «бумажных» юридических гарантий неиспользования таких ракет против России. А ядерные ракеты на Украине — это, согласитесь, принципиальное изменение баланса, это даже радикальнее, чем планировавшееся в 1960-х годах размещение ракет в Турции (что, как мы помним, спровоцировало советский ответ в виде размещения ракет на Кубе). Подлетное время до Москвы оказывается фактически равным времени принятия решения об ответном ударе (об ответно-встречном, когда наши ракеты взлетают раньше того момента, как долетят американские, говорить уже не приходится). Даже если такое решение успеют принять (или если сработает автоматика), даже если вся командная цепочка в условиях внезапного ядерного удара сработает как надо, это не устраняет всяческие риски. Возможные ядерные взрывы американских ракет над позиционными районами РВСН в момент подготовки старта либо сразу после него заставляют задаться вопросом: а будет ли вообще ответный удар? Ведь за ударом ракет передового базирования с территории Украины, скорее всего, последует удар МБР из США и с ПЛАРБ.
Развертывание на Украине американских ракет, способных нести ядерный заряд, справедливо описать как выдвинутую к нашим границам ПРО А-135 (системы противоракетной обороны, прикрывающей Москву), которая при этом будет обладать и ударными возможностями. Понятно, что допустить подобное ни в коем случае нельзя.
Владимир Путин к этой потенциальной угрозе относится очень серьезно, что доказывает ряд фактов. Например, в середине марта (как раз на фоне событий в Крыму) гендиректор концерна ПВО «Алмаз-Антей» Владислав Меньщиков был назначен начальником Главного управления специальных программ президента. Это, учитывая место данного управления в системе обеспечения безопасности страны, а также то, что в последнее время «Алмаз-Антей» двигался как раз в сторону разработки систем противоракетной и противокосмической обороны, лишний раз доказывает: вопросы стратегической обороны имеют для Путина большое значение. Показательно также внимание, которое уделяется развитию ракетно-ядерного арсенала России, в частности запуск программы создания тяжелой жидкостной ракеты — на замену «Воеводе» («Сатана» по западной классификации).
Эту тему можно продолжить, но мы обсуждаем ситуацию вокруг Украины, поэтому вернемся к ней. Именно стратегическое значение Украины (в частности, готовность украинской элиты играть в антироссийские американские игры) во многом определяет линию поведения России в нынешнем украинском кризисе, а именно ее осторожность, но непреклонность. Неоднократно звучавшие со стороны многих искренних российских патриотов упреки в том, что «Путин сдал Украину», — из-за того что масштаб и характер вмешательства России шел вразрез с ожидавшимся — в итоге оказывались поспешными. Характер противостояния, роль Украины, позиция Путина — все это делает остальные резоны вроде санкций практически бессмысленными, отступления не будет, потому что оно фактически было бы равнозначно полной капитуляции. Да, при этом осторожное участие в событиях на юге и востоке Украины может породить ощущение тревоги, однако такая манера объясняется двумя соображениями. Первое — совсем простое. Низкая интенсивность конфликта позволяет вывести его за рамки, в которых
возможна антироссийская мобилизация Запада. А вот второе — состояние дел на Украине — требует более глубокого анализа.Понять украинского националиста
Прямое и активное вмешательство России в ситуацию на Украине (тот же ввод войск) невозможно прежде всего потому, что настроения в стране далеко не однозначно пророссийские. Даже в Донбассе, до того как начались боевые действия, пророссийски и проукраински настроенных жителей было примерно поровну, что уж говорить о других регионах. Неудивительно, что так и не вспыхнули Харьков и Одесса, и дело тут не только в жестком подавлении протеста. Во-первых, за 23 года независимости на Украине худо-бедно сформировалось нечто вроде идентичности. Во-вторых, многих нейтрально и пророссийски настроенных граждан Украины оттолкнуло присоединение Россией Крыма. В-третьих, в стране сформировалось несколько жестко национально ориентированных социальных групп, которые политически наиболее активны и влиятельны.
Все это делает ввод войск бессмысленным и опасным. Те, кто рассчитывает на то, что российская армия придет и остановит насилие и гибель людей, и потому призывает к вторжению, наивны. Если «русские придут», но киевский режим продолжит сражаться, жертв не станет меньше (как бы не стало больше). Потому что бои будут продолжаться, и через пару месяцев ровно те же, кто сегодня говорит: «Где русские?», будут кричать: «Русские, убирайтесь». Невозможно освободить, скажем, только Одессу и Харьков и даже области. Потому что, например, в паре километров от «границы» может оказаться город, откуда Нацгвардия будет организовывать вылазки или вести артобстрел. И что тогда делать? Бомбить? Но там точно такие же мирные люди. Захватить и этот город? Но тогда надо брать всю Украину. Поэтому Россия может помогать только опосредованно (по крайней мере, пока) и только там, где люди готовы бороться.
Безуспешные попытки форсировать карательную операцию в Донбассе привели лишь к тому, что Петр Порошенко становится не просто слабым президентом (что было бы и в случае сворачивания войсковой операции), но слабым президентом, замазанным кровью
Фото: ИТАР-ТАСС
При этом важно понимать, что «переубедить проукраинских украинцев» — задача сегодня практически нереальная, «влезть» к ним в мозги и добиться, чтобы они, условно говоря, перестали считать Бандеру героем, не получится. Воззрения киевской интеллигенции и среднего класса выглядят порой форменным безумием. Ну как можно всерьез призывать убивать собственных граждан, просто чуть других, пользуясь аргументом, который приводят интеллектуалы в сетях: «Я уже не уверен, что это люди»? Как можно полагать, что свои военные и боевики не зверствуют, а все зло идет от «москалей», включая даже организацию «Правого сектора»? (Кстати, этот тезис обрел популярность в городской киевской мифологии, после того как временное правительство стало вроде как бороться с этой структурой.) Но в этом безумии определенно есть система, и ее не так-то просто разрушить.
Изначально советская номенклатура при распаде СССР, как и везде в постсоциалистических странах, вступала в союз с национальными движениями просто потому, что они давали готовую идеологию независимости, которая шла в пакете с патронатом Запада. Киевская интеллигенция по происхождению, конечно, была чужда этническому национализму, но, как и российская, оказалась на перестроечной антисоветской волне. И потому для нее борьба с «совком» была ключом к самоопределению, а национализм — этнокультурной добавкой, фолк-идеологией. Собственно, и российские реформаторы не скрывали, что суть перемен — в уничтожении остатков социалистического строя, «гарантии от возвращения в коммунизм», просто искушение национализмом в метрополии не могло быть столь же сильным (хотя и в России «либеральное» оправдание власовцев довольно распространено). Эта идеология детерминирует СССР как предельное зло, а все антисоветское маркирует как европейское и современное. Опыт стран Балтии, не избежавших искушения неонацизмом, но при этом вошедших в Евросоюз, легитимировал (!) такой путь в глазах украинской интеллигенции. Борьба с «совком» любыми средствами и с любыми союзниками определялась как путь в будущее.
Степан Бандера стал иконой национализма во многом потому, что советская идеология маркировала послевоенное сопротивление на Западной Украине как «бандеровцев». А интеллигенция с удовольствием занялась разоблачением «советских мифов». При этом, естественно, исследователи и популяризаторы национализма отрицают или маскируют махровый антисемитизм и ксенофобию исторических идеологов ОУН, приводя ее к «европейскому виду». Все-таки сам Бандера не принимал значительного участия в нацистских чистках и даже успел посидеть в концлагере, был отпущен только в конце войны для организации партизанской борьбы с СССР. В принципе можно представить его как икону национально-освободительной борьбы «и против фашизма, и против коммунизма», если не высвечивать неудобные факты. Но героизация при Викторе Ющенко Романа Шухевича, прямо запятнанного массовыми уничтожениями людей и прямо участвовавшего в войне на стороне нацистов (батальон «Нахтигаль»), была победой не киевско-интеллигентской, но иммигрантской трактовки пантеона украинского национализма. (Носители и идеологи национализма после войны нашли приют в США и Канаде, из этой среды происходит, кстати, и жена Ющенко Катерина.)