Эксперт № 29 (2014)

Речь идет об идее духовного единства русской нации, которое является для нее фундаментальным, главным из всех типов национальной общности и по отношению к которому государство, экономика, даже культура вторичны. Это единение ради добра, а не ради зла, та самая «нелицемерная любовь». Не случайно, хотя сегодня нет уже христианского государства и русские, как никогда, разобщены политически, будучи самой рассеянной большой нацией в мире, духовно они едины. Все вдруг увидели это на примере украинского кризиса: у народа Крыма и Новороссии, отстаивающего свою русскую принадлежность, так же как у России, стремящейся защитить страдающих братьев по ту сторону государственной границы, нравственное самоопределение довлеет над политическим, даже культурно-языковым, не говоря уж об этническом.

Очевидно и то, что похожие чувства испытывает большинство нерусских народов России и стран СНГ. Это наводит на мысль, что духовное единство — реальность, оставшаяся нам в наследство от России как от империи. Не случайно вскоре после распада СССР, последнего, как казалось в 1990-е годы, имперского государства на месте исторической России, возникло еще более широкое сообщество — русский мир. Не связанное ни территориально, ни политически, оно выполняет, если отвлечься от частностей, главную имперскую миссию — объединяет представителей любых этносов, религий и политических систем вокруг того, во что верит Россия, — вокруг добра.

Поэтому значение подвига Сергия Радонежского, привившего русской нации в момент ее зарождения своего рода ген сверхкрепкого духовного единства, выходит далеко за узкоисторические рамки. Из семени, посаженного когда-то в бедную почву на задворках мировой цивилизации, вырос глобальный проект, обращенный не только и не столько к нашей памяти, сколько к совести; не в прошлое, а в настоящее и будущее.

Здесь же кроется разгадка исторического парадокса, связанного с ролью преподобного Сергия в куликовской победе. А именно — что человек, вдохновивший русских впервые объединиться против общего врага и дать бой невиданного дотоле размаха (на фронте длиной в десять верст), человек, которого сравнивают с ветхозаветным Моисеем, то есть вождем своего народа, этот человек всю жизнь посвятил молчаливой проповеди смирения. Такой, какая изображена на иконе «Троица».

Троица и политика

Андрей Рублев написал «Троицу» «в похвалу» Сергию Радонежскому. В 1422 году, через 30 лет после смерти святого и через 42 года после Куликовской битвы, несмотря на одержанную победу, Русь продолжала страдать от княжеских усобиц и набегов Орды. И это посвящение говорит о том, что современники Сергия хорошо понимали, какое духовное завещание он им оставил.

Преподобный Сергий не написал за свою жизнь ни строчки ученого текста и не произнес ни одной публичной проповеди, тем не менее он входит в узкий круг христианских святых, признанных богословами, или толкователями догмата о Троице — Триедином Боге. Его вклад в богословие — это творческое прославление Троицы. До XIV века на Руси, впрочем, как и в Византии, не было Троичного культа ввиду сложности самой идеи для восприятия массовым церковным сознанием. Но с конца XIV века в русских княжествах повсеместно строятся Троичные храмы, пишутся иконы с изображением трех ангелов, явившихся патриарху Аврааму. Один из главных христианских праздников — сошествие Святого Духа — с тех пор именуется у русских днем Пресвятой Троицы. Появляются даже названные в честь Троицы города и села.

Преподобному Сергию удалось перевести содержание идеи Троицы с языка церковной догматики на язык повседневной жизни, в том числе политической, соотнеся основы христианской веры с человеческой нравственностью. «Это и есть область богословствования Преподобного Сергия как русского человека, ибо всякий русский человек занят преимущественно исканием жизни в Боге, а не умозрительным богословием» (игумен Троице-Сергиевой лавры Андроник (Трубачев), «Русская духовность в жизни преподобного Сергия и его учеников»).

В конце XIV — начале XV века бывало, что враждующие князья после нескольких неудачных попыток примириться наконец мирились в Троицын день. Это центральная идея Троицы, как ее видели Сергий Радонежский и Андрей Рублев, — примирение и единение людей. По словам Епифания Премудрого, автора Сергиева жития и его современника, тот избрал своим жизненным служением Троицу, чтобы созерцанием ее «побеждался страх розни мира сего». Евгений Трубецкой, уже в XX веке, писал о «Троице» Рублева, что она словно говорит словами первосвященнической Христовой молитвы, печалясь о людях: «Отче Святый! соблюди их во имя Твое; тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы», Ин 17:11 («Умозрение в красках»).

«Троица» Андрея Рублева, предположительно 1422 г.

На чем основано единение Троицы? Современники Сергия, очевидно, понимали, что они подражают единству Троицы Живоначальной. Речь идет о единоначалии (монархии) внутри Троицы, основанном, согласно православному учению, на живой любви, то есть на самопожертвовании Бога Отца. И эта Его любовь творит ответную любовь Сына и Святого Духа. Поэтому Сергий горой стоял за единоначалие: и когда он, будучи игуменом созданной им Троицкой обители, рубил кельи для братии, носил всем воду, шил одежду и обувь, копал монастырский огород, пек просфоры; и когда отказался занять митрополичью кафедру в Москве — ради сохранения церковного единства с Киевом, где в тот момент находился уже поставленный Константинополем глава Русской церкви; и когда ходил в Ростов, Нижний Новгород, Рязань — убеждать тамошних князей, чтобы они подчинились Москве.

Посольская миссия преподобного Сергия, свидетельствующая о его поддержке притязаний именно московского князя на роль собирателя русских земель, заведомо предполагает присутствие Троичных смыслов в стратегии Москвы. И возникает вопрос: не эти ли смыслы были каплей, склонившей чашу весов в ее пользу в чисто политическом соперничестве с той же Тверью? Или с Рязанью. Ведь князь Олег Рязанский был герой не хуже Дмитрия Донского, он отчаянно воевал с Москвой за Лопасню и Коломну, с Литвой — за Смоленск, да еще первым принимал на себя удары Орды. А чего стоит с точки зрения политической борьбы его маневр в Куликовской битве, в которой он прямо не участвовал, сотрудничая с Мамаем, но одновременно заслужил благодарность Дмитрия Донского — за донесения о передвижении татарских войск и за то, что не соединился с литовским войском Ягайлы. Правда, после битвы он же грабил возвращавшиеся с Куликова поля московские обозы.

Как бы то ни было, именно о Троичных смыслах беседовал преподобный Сергий с князем Дмитрием Ивановичем, будущим Донским, когда тот приехал в Троицкую обитель за несколько дней до Куликовской битвы.

Прежде чем одобрить намерения князя, Сергий подробно расспросил его об обстоятельствах конфликта с Ордой: «И ты, господине, поиди противу их и с истинною, и с правдою, и с покорением, якоже пошлина твоя держит; покорятися Ординскому царю должно…» Первое, что волновало Сергия, — законность выступления русских против Мамая, у которого князь когда-то брал ярлык на великое княжение, тем самым признав его своим царем***. Очевидно, последовало обсуждение вопроса, достаточно ли любви проявляет татарский царь к русским подданным, ведя на Русь огромное войско — двунадесять языков с участием крымских наемников-генуэзцев. Последним Мамай обещал богатую добычу в московских землях, да и сам надеялся «пограбити» Русь. И все же если можно было умилостивить злого царя, то, по мнению Сергия, следовало это сделать, чтобы не проливать кровь: «Аще убо таковии врази хотят от нас чести и славы, дадим им, аще имениа и злата и сребра хотят, даждь им».

Готовность отдать врагу честь (славу) и деньги необходима была и для того, по мысли Сергия, чтобы исключить корыстные мотивы вступать в бой с татарами у самого князя. Именно желание прославиться и разбогатеть обычно двигало полководцами — что татарскими ханами, что русскими князьями. В этом случае обращаться к святому за благословением, конечно, не стоило. Ответ у князя был готов. Дело в том, что примерно о том же его спрашивал несколько ранее митрополит Киприан, советуя заплатить Мамаю и больше положенного. Но как раз в выплате дани Москва (в отличие от той же Твери) всегда вела себя образцово. Обратной стороной жадности, хитрости, даже вероломства в отношении подданных и соседей, в чем любят обличать московских князей, зачастую была их дисциплинированность в фискальных делах. Зато нигде на Руси не знали таких продолжительных периодов тихой жизни, без набегов Орды, как в Москве: двенадцать лет мира при Иване Калите и еще столько же при его сыне Симеоне Гордом, и княжество буквально рвануло вперед в территориальном и экономическом отношении. Поэтому и митрополиту Киприану, и преподобному Сергию было отвечено, что Орда получила свое сполна…

Что касается славы, то это материя более тонкая и коварная, чем деньги. Скорее всего, князь любил славу, почти как каждый политик. И в последние несколько лет он, вместо того чтобы оказывать почести Мамаю, демонстрировал ему свою непокорность. Разгром москвичами на реке Воже в 1378 году татарского войска, опустошившего перед этим нижегородские земли, фактически и привел к Куликовской битве. Тем не менее Дмитрий Иванович прекрасно понял Сергия. Об этом свидетельствует молитва, произнесенная им по возвращении из Троицкой обители в Успенском соборе Кремля буквально перед тем, как сесть в седло и двинуться в поход: «Дай же мне, Господи, победу над моими врагами, пусть и они познают славу Твою». Заявляя, что он хочет стяжать славу не себе, а Богу, князь не только отрекся от собственного тщеславия, но и сформулировал положительный мотив битвы — это защита Троицы.