Эксперт № 29 (2014)

У нас слепая вера в то, что искусство должно принадлежать исключительно народу, поколебалась лишь четверть века назад. В постсоветское время коллекционеры появились почти сразу, музеи же — как примета осознанного и планомерного публичного собирательства, а не просто спонтанных покупок ради украшения интерьера — стали зарождаться только в последние годы. Впрочем, раньше этого случиться и не могло. «Нужно было во всем разобраться, заработать денег, собрать коллекцию — это невозможно сделать за год», — комментирует владелец будущего Музея русского импрессионизма Борис Минц. 2010-е, очевидно, войдут в историю российского собирательства как десятилетие бума частных музеев. При этом речь не о кустарных музейчиках утюга, лаптей или водки, а о больших, оборудованных по последнему слову музейной науки и наполненных качественным искусством, — о музеях, которые вполне могут конкурировать с государственными за внимание публики.

Личное дело

Одним из первых частных музеев стал открытый в 2006 году в Москве Музей русской иконы бизнесмена Михаила Абрамова, собравшего большую коллекцию византийского и древнерусского искусства. Самые ранние экспонаты относятся к V веку; самые поздние — современные подделки под древние иконы, которые музей специально собирает и планирует сделать отдельную выставку.

В силу тематики очереди сюда не стоят, но Абрамов на них и не рассчитывает, предоставляя максимум информации и впечатлений интересующимся и привлекая внимание тем, что регулярно покупает за границей и возвращает в провинциальные музеи украденные или проданные в советское время экспонаты.

Годом позже предприниматель и коллекционер Игорь Маркин открыл в Москве первый частный музей актуального российского искусства, дав ему говорящее название — Art4.ru. Коллекция заслуживает всяческих похвал и дает довольно полное представление об искусстве последних десятилетий, но как институция образцом для подражания музей не стал — за неимением стратегии планомерного развития он на некоторое время стал местом веселых вернисажей для широкого круга друзей, но в кризис был вынужден перейти на полузакрытый режим работы (сейчас в музей можно попасть только по предварительной записи), став хранилищем для постоянно пополняемой, но скрытой от широкой публики коллекции. Новое поколение музеев устроено иначе.

В ближайшие несколько лет в Москве должны открыться четыре частных музея разной направленности: после реконструкции фабрики «Большевик» там заработает Музей русского импрессионизма; на Солянке готовится к открытию музей «Собрание» с коллекцией механических музыкальных инструментов и русского декоративно-прикладного искусства; кинотеатр «Ударник» отдан современному российскому искусству; и наконец, ближайшее открытие — в конце этого года или в начале следующего на 2-й Тверской-Ямской заработает персональный музей шестидесятника Анатолия Зверева, куда войдет собственная коллекция хозяйки музея Натальи Опалевой и 250 работ из семьи знаменитого коллекционера Георгия Костаки. К этому списку стоит добавить активно функционирующий уже несколько месяцев Музей Фаберже в Петербурге, основанную три года назад Волжскую картинную галерею в Тольятти и успешно работающий московский Институт русского реалистического искусства — картина получается весьма пестрая и интересная.

Причин тотального выхода собирателей в публичное пространство может быть несколько. Коллекция любого увлеченного собирателя рано или поздно перерастает объем дома, для украшения которого она затевалась. Гордость за собранные работы вызывает желание показать их как можно большему числу людей. Музей, безусловно, придает фигуре основателя определенный социальный вес (и лестное сравнение с Третьяковым).

Плюсы же частных музеев для публики и развития музейного дела в целом очевидны. Их программа развития не зависит от политической конъюнктуры и всегда недостаточного государственного финансирования. У частных музеев есть возможность сделать акцент на малоизученных именах и периодах в искусстве, до которых у больших музеев не доходят руки. Вкладывая свои деньги, коллекционеры гарантированно заботятся о сохранности и своевременной реставрации. Они обеспечивают заказами знаменитых архитекторов либо спасают памятники архитектуры прошлых эпох. Они в большей степени открыты новым идеям, мобильны в принятии решений. Так, например, Музей иконы не берет платы за вход. Музей Фаберже днем принимает экскурсионные группы, а вечером, с 18 до 21 часа, когда прочие музеи закрываются, пускает индивидуальных посетителей. А музей современного искусства в «Ударнике», как обещают, несколько дней в неделю будет открыт до половины второго ночи — специально для тех, кто много работает, не любит пробки и предпочитает смотреть искусство в пустых залах. В расчете на продвинутого зрителя практически все новые музеи используют современную технику — в Музее Фаберже информацию об экспонатах можно скачать на свой девайс по QR-кодам, а музей русского импрессионизма будет показывать фильмы о художниках на огромном экране (и тоже отправлять информацию на мобильные гаджеты). Словом, частные музеи, напрямую заинтересованные в публике, всегда готовы идти ей навстречу, не только образовывать, но и развлекать — они не ставят себя на пьедестал, но стремятся говорить со зрителем на понятном языке. К минусам частных музеев принято относить вкус их владельцев, который, в отличие от работ, нельзя купить на аукционе. Обычно об этом не без желчи говорят музейщики старой школы. Но можно ли считать безупречным их собственный вкус?

Музей русского импрессионизма на кондитерской фабрике

Открытие Музея русского импрессионизма намечено на следующий год, а сейчас в бывшем хранилище муки и сахарной пудры кондитерской фабрики «Большевик» идут работы по реконструкции и приспособлению здания под музейные нужды. Частный инвестор, владелец инвестиционной компании O1 Properties Борис Минц, увлекся русским импрессионизмом больше десяти лет назад. Идея создания музея возникла, по его словам, из чувства справедливости — о замечательных работах этого направления до обидного мало знают и пишут.

Всерьез коллекционировать искусство Минц начал в 2000 году, когда, по его собственному выражению, «вышел на свободу» — уволился с госслужбы и получил возможность больше времени уделять увлечению. «Коллекционирование требует огромного количества времени и знаний, — говорит он. — Нужно много читать, смотреть и общаться с профессионалами». Отдельные работы для украшения дома Минц покупал и раньше, но тут начал присматриваться к живописи разных стилей повнимательнее в поисках «своего» направления: «Я сразу пришел к выводу, что буду собирать русскую живопись, западная интересовала меня меньше. Потом понял, что период конца XIX — начала XX века кажется мне самым ярким и разнообразным. Покупая сначала просто то, что нравится, я увидел, что душа у меня лежит к импрессионизму и постимпрессионизму. Тогда я начал читать литературу и изучать предмет уже более целенаправленно. Я много смотрел западные музеи и каталоги и понял, что о русском импрессионизме никто ничего не знает. Года четыре назад я нашел одну книгу американского автора про советский импрессионизм. Но он интересен для Запада своим социально-политическим контекстом. Вот на картине Георгия Савицкого изображена набережная в Сухуми — гуляют веселые люди в ярких одеждах, что-то продается, флаги развеваются и подпись — “1939 год”. Для американцев это шок — в стране должна быть полная депрессия, людей сажают, а тут яркие цвета, воздух, на пляжах в Майами не всегда найдешь такую атмосферу. Для меня же больше интересен не советский, хотя его я тоже собираю, а русский импрессионизм. Он не был прямым продолжением французского и сформировался иначе. Для меня совершенно ясно, почему они разошлись по времени — во Франции краски в тюбиках раньше появились. Кажется, примитивная вещь, но на самом деле без краски в тюбике вы не можете выйти на пленэр. Это очень интересно исследовать. У меня есть работа Поленова 1879 года, написанная во Франции, — замечательный образец импрессионизма. В это же примерно время Репин жил в Париже и писал свое “Парижское кафе”, и тогда же мама привезла в Париж десятилетнего Серова, который так понравился Репину, что он стал с мальчиком заниматься. Потом и Поленов, и Репин возвращаются в Москву, и импрессионизм из их работ исчезает. А через какое-то время Поленов снова к нему возвращается. Точно так же у Кончаловского, Кандинского, Ларионова, Гончаровой, Баранова-Россине и многих наших авангардистов были импрессионистические периоды. У меня много работ, которые не свойственны тому или иному художнику — в книжках о нем пишут совсем про другое. Но это и интересно».

В собрании Бориса Минца около 200 работ. За количеством он не гонится — держит качественную планку. Из-за этого, например, коровинских картин у Минца всего три — на рынке Коровина много, но качество по большей части не музейное. Ежегодно коллекция пополняется на семь-десять работ, что в денежном выражении выливается в несколько миллионов долларов. Среди знаковых для коллекции — «Сонечка» Михаила Шемякина (ученика Валентина Серова и Коровина не следует путать с нашим современником), «Окно» самого Серова, живопись и графика Бориса Кустодиева.

В выставочных планах музея — показать словенский импрессионизм из Национальной галереи Словении и рожденный южным солнцем импрессионизм из Национальной галереи Армении. Но одним направлением искусства ограничивать музейную программу не будут — намечены и выставки других частных собраний, и необычные тематические экспозиции — например, выставка портретов жен художников (мало что может рассказать о живописцах так же красноречиво).

По предварительным расчетам, музей обойдется владельцу в 20 млн долларов. Но сделать из него работающую бизнес-модель невозможно. «Я знаю только один частный музей, который зарабатывает на выставках, — это Парижская пинакотека. Ее владелец открывает филиалы в Азии и предлагал мне открыть Московскую пинакотеку. Но эта модель, по моему убеждению, работает в трех городах — в Нью-Йорке, Лондоне и Париже. Нужна посещаемость выставки в 500 тысяч человек — тогда можно привозить блокбастеры. А у нас и Пикассо, и Дали в Пушкинском, при всех очередях, до этой цифры сильно не дотягивают. Третьяковку за год посещает 1,1 миллиона, и это с учетом школьных групп. У меня нет цели заработать на музее — зарабатывать я и так умею. Мне хочется сделать проект, который был бы значим для русской культуры и для тех людей, которые любят искусство. Я не рассчитываю на миллионы, но если наш музей будет посещать 300 тысяч человек в год, то есть примерно тысяча в день, — моя цель будет достигнута», — говорит Борис Минц.

«Гурзуф» Константина Коровина — одна из трех работ художника в коллекции будущего Музея русского импрессионизма

Фото: Музей русского импрессионизма

От механических музыкальных инструментов до русской бронзы

Российский бизнесмен, член бюро правления РСПП Давид Якобашвили говорит, что о музее начал думать сразу, как стал собирать коллекцию, — иначе не стоило и начинать. Впрочем, сама история его коллекции нетипична.

Будущий музей, открыть который Якобашвили надеется в следующем году, будет включать несколько разных собраний, самое масштабное и необычное из которых — механические музыкальные инструменты. Сейчас в коллекции уже более десяти тысяч экспонатов, а началось все почти случайно — пятнадцать лет назад шведский друг и деловой партнер Билл Линдваль предложил Якобашвили купить его собрание самоиграющих инструментов, в котором было тогда 460 предметов. Линдваль мечтал сделать на основе коллекции музей и даже выставлял ее в Стокгольме в небольшом помещении. А еще он сам любил на своих экспонатах играть: солидного бизнесмена даже приглашали с шарманкой на свадьбы и дни рождения — для него это была забава. Линдваль боялся, что после его смерти дети распродадут собрание, и искал кого-то, кому можно передоверить дорогое сердцу дело. Так коллекция оказалась у Давида Якобашвили. В России подобные предметы не встречались (как не встречаются и сейчас), и он заинтересовался. Коллекция стала пополняться, еще несколько раз удавалось купить целые собрания из пары сотен предметов, но большая часть приобреталась отдельными вещами на европейских и американских аукционах и в галереях, и сейчас, когда музей уже построен и заканчивается его отделка, Якобашвили признается, что покупает что-то практически каждый день. Как правило, это небольшие дополнения и разновидности одного типа предметов — крупных вещей, которых не было бы в этой коллекции, на рынке уже практически нет.