Эксперт № 33 (2014)

До 1914 года словосочетание «астрономические цифры» применялось действительно лишь в астрономии, вроде миллионов миль до Луны. Теперь же на миллионы велся счет патронов, стволов, людских потерь.

Редко кому в тот век прогресса не приходило в голову, что случится, если применить пулеметы не для истребления туземных полчищ, а против других белых европейцев с такими же пулеметами. Хотя был уже опыт вполне современной гражданской войны в США, где совокупно погибло около 600 тыс. бойцов — больше, чем во всех последующих американских войнах, вместе взятых.

Концентрационный лагерь уже изобрели англичане для изоляции партизан от их семей в ходе англо-бурской войны 1899–1902 годов. Но тогда это считалось признаком прогресса и гуманизации. Колючая проволока (еще одна индустриальная новинка) оставляла ведь доступ свежему воздуху.

Был российский финансист Иван (Ян Готтлиб) Блиох, в 1898 году опубликовавший детальный семитомный прогноз «Будущая война и ее экономические последствия». Впрочем, С. Ю. Витте сомневался в авторстве своего давнего и, видимо, не самого доброго знакомого по железнодорожным концессиям. Но даже если те тома на самом деле писали низкооплачиваемые офицеры Генштаба, все равно фактом остается дальновидное предсказание позиционного тупика в результате окопного применения пулеметов, крайнего перенапряжения транспорта и финансов и дальнейших последствий такой войны в виде эпидемий, голодных бунтов и революций. Тем более поразительно, сколь мало эти прогнозы повлияли на руководство генштабов Европы.

От войны империалистической к войне гражданской

Генштабы стали вершиной рационализации военного дела Запада. Но за вершиной пролегала пропасть.

Органы военного планирования в современном виде сформировались в ходе Наполеоновских войн. Классический пример создали пруссаки. По известной байке, наутро после объявления одной из бисмарковских войн старик Мольтке отправился удить рыбу. В ответ на изумление молодых офицеров он добродушно отвечал: «Мое дело сделано. План кампании на сей случай находится в секретной папке нумер такой-то. Исполняйте!» Рассказ документами не подтверждается, но дает почувствовать бравурную самоуверенность военных планировщиков эпохи индустриализации.

Еще бегство Наполеона из Москвы в 1812 году показало критическую важность тылового обеспечения, или, как теперь говорят, логистики (а также потенциал партизанской войны, долго игнорируемый военными профессионалами). Прикиньте теперь, что в каждый из дней битвы на Сомме, длившейся с июня по ноябрь 1916 года, французская армия сжигала больше пороха, чем за все годы наполеоновских походов. Боеприпасы надо было произвести, перевезти и доставить к огневым рубежам, что невозможно без централизованного плана. Железные дороги Германии задолго до войны стали указывать в расписаниях не только часы и минуты, но даже секунды отбытия-прибытия поездов. За типично германским бравированием техникой

и дисциплиной стояли жесткие установки Генштаба, озабоченного бесперебойной переброской войск и припасов на два фронта, западный и восточный. Не менее жесткие мобилизационные задания ставились сталелитейной, угольной и прочим стратегическим отраслям.

Стратегическими в ходе Первой мировой оказались все отрасли хозяйства вплоть до сельского. В 1916 году австро-венгерский Генштаб вынужденно снимает с фронта 60 тыс. штыков и отправляет их по дворам мадьярских крестьян в поисках продовольственных «излишков», чтобы обеспечить пайками миллионы солдат, работников оборонных предприятий и лишь в последнюю очередь городских обывателей. (К 1917 году базовый паек в Вене был лимитирован всего до 800 ккал в сутки, в то время как даже в голодном Петрограде выдавалось по 1200 ккал.) Так появилась продразверстка, о чем в русских газетах писал находившийся в нейтральном Стокгольме политэмигрант Лурье (Ларин), один из будущих создателей советского Госплана.

Тем временем в воюющей царской России свою продразверстку готовили еще столыпинские кадры Министерства земледелия. Они, впрочем, отказывались поверить в непатриотично рыночное отношение мужика к военным поставкам по фиксированным ценам и потому в придерживании хлеба винили вредительство — только, конечно, не своего кулака,

а еврейского перекупщика. Временное правительство летом 1917-го колебалось между введением продразверстки и собственным политическим выживанием. Большевистским же комиссарам вместе с кожанками и маузерами достались от предшественников и их экономические разработки чрезвычайного времени.

И не только экономические. В старорежимной полицейской России перлюстрацией писем занималось всего-то несколько десятков агентов. К приходу Временного правительства военных цензоров уже были тысячи, а у большевиков к 1920 году частную переписку отслеживало более десяти тысяч чекистов. Плюс, конечно, новейшая наглядная пропаганда и агитация «въ пользу воиновъ и ихъ семействъ», подхваченная после 1917 года и талантливо тиражируемая революционными футуристами, как, впрочем, и политотделами белогвардейцев. И конечно, тайная агентура, контрразведка и расстрельные команды.

Летом 1914 года все вступавшие в войну державы готовились к поимке множества дезертиров — каковых нашлось тогда на изумление мало. Такова оказалась сила современной патриотической пропаганды. Зато к концу войны ни одна из держав не могла сдерживать толпы вооруженных дезертиров и повстанцев. Даже в благополучной Америке (для наглядности возьмем крайний случай) против безработных ветеранов, разбивших лагерь протеста за Белым домом в Вашингтоне, использовались броневики и аэропланы.

В этом кризисном контексте становятся понятнее социальные реформы ХХ века. Осенью 1917 года британский военный кабинет (подчеркну, вовсе не социалисты) рассматривает доклад о введении детских яслей при фабриках. Женщины с началом войны заменили у станка миллионы мужчин. Расчет, в целом подтвердившийся, был на консерватизм замужних женщин, чьи дети обеспечены государством. Поэтому среди послевоенной смуты западные демократии вдруг одна за другой вводят избирательное право для женской половины в противовес фронтовикам, лишившимся почтения к пославшему их в мясорубку начальству. Апеллировал

к женщинам и Гитлер, обходя таким образом чисто солдафонские праворадикальные движения вроде «Стального шлема» и нравоучительных чинуш из Немецкой народно-национальной партии. В пределах той же тенденции к расширению базы политической и военной мобилизации — а следовательно, и гражданских прав — парадоксальная поддержка американскими военными предоставления прав неграм. Нельзя создать боеспособное подразделение из парней, которых унижают табличками «только для белых».

В конце Первой мировой все воюющие державы, включая победителей, в той или иной степени столкнулись с мятежами, забастовками и гражданскими войнами. В большинстве европейских случаев на их подавление в качестве крайней и, как наивно предполагалось, временной меры пустили мятежных фронтовиков с противоположной, антилевой, идеей — будущих фашистов.

Левые революционеры, завладев маузерами и пулеметами Максима, удержали власть лишь в одной стране. Зато это была Россия. В чем, как ни странно, была историческая удача либерального капитализма, сохранявшегося к началу 1940-х годов лишь в островной Британии и Америке. Как иначе мог бы выглядеть мир после 1945 года, предсказывать трудно и жутковато.

Эпилог. О памяти

Глобальные макроисторические обобщения нужны и поучительны, но как говорить о том, что творилось в те годы на человеческом уровне? Вспомним хотя бы тех, кто в старших поколениях наших семей канул в катастрофической воронке тех событий.

Я вспомню армянского предстоятеля города Артвина Тер-Карапета Дерлугьяна, который весной 1918 года вывел из-под угрозы турецкого наступления многотысячную колонну беженцев, католиков и православных без разбору. Пробивались горами с соблюдением порядка и потому потеряли, счастливое дело, лишь немногих. Среди них громадного роста дьякона, оглоблей разгонявшего местных мародеров и к ночи истекшего кровью от сабельных ран. Мужчины шли по склонам с оружием в руках, у кого какое было, прикрывая женщин и детей на горной дороге. Преподобный вардапет, по-армянски «многознающий монах», некогда учился в самой Венеции и разбирался, как видно, не только в богословии.