Этот дурак

Мелькают кадры африканской саванны, привычный пейзаж, знакомые герои. Настолько близко, будто снова возвращаешься в детство. Мультфильм в виде фильма — мечта. Раньше могла пересматривать его сотни раз по дню, пока не надоедала родителям. Но терпели ведь. Мама знала. Как любила я эту историю, потому если по телевизору показывали, тут же звала, позволяя на полтора часа выпасть из реальности.

На глаза наворачиваются слезы, знакомый кадр — шаман-обезьяна поднимает Симбу, вытягивая на руках перед всеми жителями животного мира. Призванных встречать будущего царя зверей.

— Ты что, ноешь? — подозрительный голос Яна, поворачиваюсь, сидит в той же позе, не открывая глаз. Незаметно стираю пальцем соленую каплю.

— Не ною, — бурчу, вновь возвращаясь к экрану, ощущаю трепет. — Симба родился.

— Господи, — фырканье рядом. Ничего не отвечаю. Муфаса наставляет сына, эти славные отношения большого грозного льва и львенка. Новый всхлип, я ведь знаю, что будет дальше.

— Прекрати, — опять недовольное ворчание.

— Отстань, там Муфаса! — чувствую, как текут первые дорожки. Уже не пытаюсь их стереть, просто сжимаю ведерко, будто пытаюсь пожалеть того львёночка, утешить. Гиены, злобный лев. Драка Муфасы со Шрамом, сердце сжимается, когда этот благородный вожак просит о помощи, но бесполезно. Падает на глазах Симбы.

Все, не могу больше сдерживаться.

— Да епрст! — раздается рядом.

Начинаю реветь в полный голос.

— Хватит ныть!

— Муфаса-а-а-а, — всхлипываю.

— Это, блин, мультик!

— Жалка-а-а, — завываю в голос, сморкаясь в невесть откуда взявшийся платок. Ыыы, не могу перестать реветь, это невероятно трагичный момент. Как вижу его, всегда плачу крокодильими слезами. Симба просит отца встать, но тот не поднимается. Новый поток и Ян не выдерживает, сейчас точно сбежит, одну меня зареванную бросит, однако не могу прекратить.

— Все, завязывай, — бурчит, неожиданно для меня, а может и себя, хватая поперек туловища, таща прямо на колени.

Икаю от изумления, даже плакать прекратила. Сижу, ресницами хлопаю, судорожно сжимая влажный платок пальцами.

— Все?

Тихий шепот, напряженное лицо. Вижу лишь обеспокоенный взгляд, скользящий по моему лицу, отчетливо понимая, что он беспокоится. Вновь шмыгаю носом, приходя к столь странному для себя выводу, ощущая, как ладонь давит на затылок, заставляя уткнуться носом в мягкую ткань его джемпера.

— Сейчас соплей тебе напускаю, — на всякий случай предупреждаю, греясь в руках этого странного парня, слыша тихую усмешку над головой.

— Реви уже, сумчатое, пока я добрый, — улыбаюсь, позволяя себе расслабиться, поддавшись своим слезливым каналам, выпуская на волю все пережитые эмоции.

— Не могу, весь джемпер обслюнявила, наномедведь. Никогда больше с тобой никуда не пойду, думал все, трындец, придется сантехников звать, утонем щас!

— Чего начал-то, сам предложил тряпку свою мне в качестве подушки, — опять выпячиваю губу, останавливаясь посреди парковки, недовольно разглядывая Яна, все еще пытающегося оттереть черное пятно от моей туши с белой ткани. Пфф, подумаешь. Вот мне пришлось заново глаза красить, чтоб он понимал в страданиях!

— Ты весь фильм ревела!

— Конечно, это же «Король лев», — искренне негодую, пиная камешек. Неудачно, потому что носком ботильновом попадаю в выемку на асфальте, подворачивая каблук. Только я могу навернуться на ровном месте, испачкавшись в грязи. Потому готовлюсь к неудачному падению, но меня вовремя ловят сильные руки, не давая пропахать носом пары метров.

— Знаешь, панда, — задумчивый голос Яна над головой, пока в себя прихожу. — Мне иногда кажется, что за тобой несчастья по пятам ходят.

— Вот я и говорю, — бурчу, оказываясь в вертикальном положении, но все еще оставаясь в его объятиях, смотря в желтые глаза. — Ходит за мной одно чудовище. Проклял кто что ли, все думаю, к какой гадалке сходить, чтоб обратно в Ад отправить.

— Кто из нас двоих еще проклятие, — обижается. Хочу ответить, но не могу. Замолкаем одновременно, будто кто-то поставил на паузу работу речевого аппарата. Первые холодные капли падают на щеку, заставляя вздрогнуть. Хотела бы отвести взгляд, но не могу. Есть только желтый тигриный взор вокруг и ничего больше, особенно, когда ближе становится, невольно заставляя приподняться на цыпочки. Объятия крепче, одна рука в волосах, а на губах привычный вкус жвачки Баблл Гам с сахарной ватой. Возможно у сладкоежек какой-то свой особенной вкус, который невероятно манит, заставляя наслаждаться каждой секундой, пока с неба льется осенний ледяной дождь, который мы не чувствуем. Или не хотим, оставаясь где-то в вакууме своих ощущений.

Ровно до той минуты, пока точно гром среди ясного неба не слышится голос Ольги Иванцовой, в одно мгновение своим ликом разрушившей всю магию момента.

— Ян?

Отскакиваю, едва не рухнув вновь на землю. Однако в этот раз мне никто не помогает, потому что Кришевский всем своим существом сейчас не подле меня, хоть физически рядом. Он рядом с той, чье печальное идеально слепленное природой красивое лицо заставляет его побледнеть.

Делаю еще шаг назад, чувствую, как сжимается внутри все уже от настоящей горечи.

— Пошла я, — выдыхаю, ожидая ответа. Бесполезно. Нет меня больше, есть только они вдвоем и что-то такое между ними, что по сей день не забыто никем из них. И всегда я буду третьей лишней на этой встрече двух влюбленных.

Разворачиваюсь, собираясь покинуть парковку, но у судьбы сегодня какое-то настроение лирическое. Потому что прямо напротив Глеб застыл, сжимающий в ярости кулаки, смотрящий в ту сторону, где застыла парочка.

«Трында, хозяйка, ща будет мясо», — слышу голос собственного мозга в голове.

Антракт — Боевые коалы на сверхзвуковой

— Глеб, ты все не так понял.

Вот эта фраза любого мужика из стадии «раздраженный баран» вводит в стадию «бешеный носорог». Так и Свиридов взревел, пролетая мимо ошарашенной меня, грозясь, вот-вот смести с пути все еще молчавшего Яна. Клянусь, только глазом успела моргнуть. С грацией кошки для такого роста Кришевский делает шаг назад, перехватывая взбешенного блондина, ловко перебрасывая через себя прямо в лужу. Брызги разлетаются во все стороны, несколько капель даже до меня долетело.

Итит. У него реально черный пояс!

— Ян! — возмущается царевна-несмеяна, кидаясь к своему трясущему головой парню. Оттряхивает испачканную куртку, помогая подняться, — не обязательно было его бить!

— Оля пусти, — рыкает этот осел, пытаясь вырваться из рук Иванцовой, зло, окидывая взглядом Кришевского, пока еще стоящего смирно. Не знаю, надолго ли. Судя по сжатым кулакам, да напряженным плечам не слишком. А этот будто с ума сошел, глазами сверкает, красивое лицо злостью искаженно. С такой ненавистью на Яна смотрит, даже мне страшно стало. Хочу сдвинуться с места, дабы головы горячие разнять, но не успеваю.