Фабрика мертвецов
Шрифт:
– Нема тут ничого!
– Може вам, панычу, сонечком напекло? Непривычному человеку опосля Петербурху… - жалостливо начал урядник.
– Господа… - голос отца был похож на карканье. – Не могли бы вы оставить нас с сыном наедине?
– Конечно, Аркадий Валерьянович. Мы вас с той стороны рощи обождем. – исправник кивком головы велел подчиненным следовать за ним, и они всей гурьбой двинулись вокруг рощи. «В саму рощу все же не сунулись!» – злорадно подумал Митя.
Отец схватил его за плечо и грубо повернул к себе.
– Отпусти! – Митя попытался высвободиться, но пальцы впились клещами:
– Не думал, что ты скатишься до такой отвратительной выдумки!
–
– Я сказал – довольно! – повысил голос отец – и Митя невольно вскрикнул, почувствовал себя как в лапах нежити – кости плеча, казалось, уже трещали. – И хватает же наглости лгать! То тебя навь душит, то мара средь бела дня является! Ты хоть понимаешь, что если бы я тебе поверил, убийство считалось бы несчастным случаем? Тебя не волнует, что убийца останется на воле?
– Я не… - попытался запротестовать Митя.
– Нет, ты именно что лжешь! – рявкнул отец.
Собственно, Митя всего лишь хотел сказать, что совершенно не обеспокоен судьбой какого-то там убийцы.
– Зачем мне выдумывать? – закричал он.
– Чтобы я испугался за тебя и позволил вернуться в Петербург! На все готов, лишь бы титулованные бездельники снова снисходительно похлопывали тебя по плечу!
– Эти «титулованные бездельники» - лучшие люди империи! – выпалил Митя с возмущением. Да, он собирался напугать отца и добиться отъезда, но ведь не успел же! Слова еще не сказал! Так почему отец смеет его упрекать?
– Что ж, давай начистоту! – процедил тот. – Ты не вернешься в Петербург, к «лучшим людям империи», что бы ты ни делал. Я не для того вытаскивал тебя из этого гадюшника!
– Что? – Митя замер, на миг напомнив самому себе пойманного в луч света суслика.
Отец растянул губы в неприятной усмешке, какая появлялась у него при разговоре с подозреваемыми.
– Если бы не подвернулось это назначение, я бы сам попросился на Урал или в Сибирь –увезти тебя подальше от столь любезного тебе высшего света. Я понимаю, что виноват – слишком много времени отдавал службе, и не заметил беды у себя в доме. Но надеюсь, вовремя спохватился. Понадобится, я не только в губернию тебя увезу, я тебя в имении запру, будь оно хоть трижды в руинах! Но не позволю, чтоб мой сын превратился в манерное ничтожество, навроде младшего князеньки Волконского!
Митя словно в помрачении оглядел пыльную степь – вместо нее могла быть сибирская тайга? Не Сибирь-Южная, а самая настоящая Сибирь? И выпалил единственное, на что был способен после такого потрясения:
– Младший князь Волконский – благовоспитанный человек, истинный пример для подражания!
– Другим бездельникам! Митя… - отец вдруг опустил руки, как-то разом осунувшись, словно прорвалась давно накопившаяся усталость. – Благовоспитанность для дам какое-никакое, а достоинство… Да и то – кто пожелает себе жену, если всех достоинств у нее – одна благовоспитанность? А уж для мужчины… Такие, как твой разлюбезный князь – не военные, не чиновники, не ученые, а… надо же, «благовоспитанные люди»! Порхают из гостиной в гостиную, бессмысленное занятие почему-то полагая найважнейшим. От лапотного крестьянина пользы больше, чем от твоего кумира.
«А ведь отец еще даже не знает, как этот самый кумир обошелся со мной! И как хотел обойтись с ним…» - подумал Митя… и упрямо набычившись, выпалил:
– Его принимают в лучшем обществе! Его сам государь принимает!
Потому что так и есть! И… даже оскорбления от Волконского лучше, чем то, что творит отец сейчас!
– У государя работа такая: кого только принимать не приходится! Но ты… Не хочешь идти по моим стопам – воля
твоя. Будь военным, как твой дядя, или поступи в университет… да хоть в поместье хозяйствуй, хоть… мелочную лавочку заведи! Все лучше, чем светская дурь со сплетнями: кто на каком балу танцевал да на кого государь поглядел!– Мелочную лавочку? Я… я дворянин! Ты не имеешь права держать меня здесь! Я не преступник!
– Дворянин ты только потому, что я награжден потомственным дворянством. И отнюдь не за успехи в танцевании кадрилей. И где тебе находиться, буду решать я, как твой отец. – голос отца потяжелел.
– Я… все равно сбегу! Подальше от тебя!
– Изволь. Попробуй добраться до Петербурга пешком – потому что денег на билет я тебе не дам. Да и на что ты будешь жить? На подачки княгини Белозерской? На пряники их, может, и хватит. А твои светские приятели вовсе не стремятся к дружбе с теми, у кого не хватает денег на роскошные выезды и ложи в театрах.
– У меня есть матушкино наследство!
– От которого ты не получишь ни копейки пока я, твой опекун, не буду уверен, что ты поумнел и остепенился. И не станешь, подобно бывшим владельцам нашего имения, вышвыривать матушкины деньги на столицы-заграницы!
– Я… я тебя ненавижу! – заорал Митя.
– Не кричи, благовоспитанный юноша. Подчиненные услышат, могут усомниться… в твоей светскости.
– Пускай слышат твои подчиненные! Я хочу… чтоб ты умер! Чтоб… князь Волконский узнал, что ты говоришь про него, и вызвал тебя на дуэль! Или один из твоих обожаемых преступников тебя застрелил, или государь отправил в твою любимую Сибирь, или… Ненавижу тебя! – не переставая кричать, Митя кинулся к своему паро-коню, вскочил в седло…
– Какая страсть к светской жизнь – родного отца ради нее уничтожить готов! – с неприятным смешком бросил ему вслед отец, но Митя не слушал его – он уже гнал коня прочь, мимо рощи, мимо исправника со стражниками… и тут же дернул стопорной рычаг, едва не вылетев из седла, когда автоматон замер, как вкопанный.
Прямо над степью – не в небе, а над самой землей – плыло белое облако. Оно стремительно приближалось, катясь над травой и перескакивая через овраги, и вдруг разлетелось в перистые клочья, точно разорванная великаном подушка. Из клубящегося пара вырвался…
– Паро-кот! – с благоговением прошептал Митя. – Спортивный!
Не иначе как французский – такие обводы делали на заводах «Рено»…
Пыхая паром и сверкая надраенным до блеска металлом, громадный стальной кот играючи перемахивал овраги, которые даже Митиному паро-коню приходилось объезжать. Лапы с крючьями когтей цеплялись за малейшие неровности почвы. Взвился на гребень холма и понесся вниз по склону с той же ловкостью, с какой настоящий кот цепляется за спинку дивана. Стальная громада ринулась прямо к толпящимся у рощи людям, клуб горячего пара ударил Мите в лицо, окутывая все вокруг, а когда распался – напротив уже торчала здоровенная, побольше тигриной, морда паро-кота. Выражение стальной морды было по-кошачьи наглым. Кот шумно спустил пар, голова его наклонилась, и из седла поднялась…
Надо признать, эдакий стиль даже на Петербургских паро-гонках без внимания бы не остался! На барышне на полгода-год старше его самого была местная рубашка с яркими узорами, только сшитая из тончайшего белого полотна, стянутая плотным кожаным корсажем на шнуровке, а вместо юбки – широченные синие шаровары, наподобие турецких. Стянутые в косу черные, как вороново крыло, волосы вместо ленты придерживали такие же как у Мити очки-гоглы.
Барышня стрельнула глазами на Митю – и тут же сделала вид, что до юноши на паро-коне ей и дела нет.