Фантастика 1981

“Пропусти”, - повторил я. Спокойно, как мне казалось.

Она сделалась еще тверже. Я ее понимал, но у меня не было времени. Я уже ничего не мог с собой поделать.

“Немедленно пропусти меня!
– крикнул я.
– Ты меня слышишь?” Она вздрогнула, подалась назад, уплотнилась и стала глухой как стена крепости.

– И вы…

– Да, - кивнул он.
– Если бы у меня не было излучателя, все было бы по-другому. Я нашел бы нужные слова. Но…

Он замолчал, потом сказал:

– С тех пор у меня не было случая, чтобы оружие было действительно необходимо. Это естественно. По-моему, оружие есть орудие зла и еще то, чем борются с вооруженным злом. Но даже войны, о которых никто давно не вспоминает, выигрывались не только оружием. Тем не менее у вас на поясе висит “универсальный инструмент”, который, как вы правильно выразились, “и оружие тоже”. Ясно, что продолбить дырку можно не только в стене. Вы им пользуетесь, потому что оно у вас есть.

Только поэтому. Вы никогда не охотились?

– Нет.

– Жаль, - сказал он.
– Вы бы поняли лучше. Когда входишь в лес с ружьем, все меняется. По-другому реагируешь на все: на звуки, запахи… И смотришь не так, и идешь иначе, и думаешь. Словом, ты другой человек. Понимаете?

Потом он сказал: - И наоборот - без оружия ты тоже другой человек.

Потом он ушел, а через полчаса объявили рейс на Солнечную систему, и я в толпе других двинулся на посадку.

АНДРЕЙ БАЛАБУХА Тема для диссертации

экспозиция

В семь часов вечера широкие двери Института Мозга распахивались, и из них поодиночке, группами и наконец непрерывным потоком выливались сотрудники. Минут через десять-пятнадцать поток постепенно иссякал. И в здании, на территории и прилегающих к ней улицах наступала тишина. Изредка ее нарушали шаги случайных прохожих или какой-нибудь парочки, пришедшей сюда целоваться в уверенности, что их никто не потревожит: по вечерам все население Академгородка сосредоточивалось в жилых и культурных центрах.

Так было и в этот день. Однако в половине седьмого привычный порядок нарушился: к дверям Института с разных сторон подошли двое. Первому было лет тридцать пять. Лицо его казалось треугольным: очень широкий и высокий лоб, над которым фонтаном взрывались и опадали в разные стороны длинные прямые волосы; совершенно плоские, выбритые до блеска щеки почти сходились у миниатюрного подбородка; рот же, напротив, был настолько велик, что, казалось, стоит его открыть - и подбородок неминуемо должен отвалиться; только прямой нос с широко выгнутыми крыльями вносил в это лицо какое-то подобие пропорциональности. Второму на вид было никак не меньше шестидесяти. Лицо его чем-то напоминало морду благовоспитанного боксера: почти квадратное, с крупными чертами и небольшими умными глазами, оно казалось грустным даже тогда, когда человек улыбался. Вся его фигура была под стать лицу, массивная и тяжелая. И поэтому подстриженные коротким бобриком волосы никак не вписывались в общий тон - здесь приличествовала бы львиная грива.

Встретившись, они поздоровались и несколько минут постояли, о чем-то тихо переговариваясь. Младший короткими жадными затяжками курил сигарету. Потом резким движением бросил: прочертив в воздухе багровую дугу, она электросваркой рассыпалась по выложенной путиловской плитой стене.

Старший осуждающе покачал головой. Затем оба вошли в здание.

В тот момент, когда они оказались в холле, освещенном только неяркой лампой на столике у вахтера, откуда-то из недр здания вышел третий. Лица его было не разглядеть, только белый халат светился, как снег лунной ночью. Подойдя к вахтеру, он негромко сказал:

– Василий Федорович, пропусти, пожалуйста. Это ко мне.

– Пропуск?
– Дежурный с трудом оторвался от газеты.

– Вот.

Вахтер внимательно посмотрел на бумажку, перевел взгляд на лица посетителей.

– Ладно, - проворчал он, снова углубляясь в “Неделю”.
– Трудяги…

Человек в белом халате быстро подошел к двоим, ожидавшим в нескольких шагах от холодно поблескивающего турникета.

– Добрый вечер, - сказал он, пожимая им руки.

Они постояли несколько секунд, потом младший из пришедших не выдержал:

– Ну веди, Вергилий…

Старший усмехнулся:

– В самом деле, Леонид Сергеевич, идемте. Показывайте свое хозяйство…

Они довольно долго шли коридорами, два раза поднимались по лестницам - эскалаторы в это время уже не работали - и наконец остановились перед дверью с табличкой: “Лаборатория молекулярной энцефалографии”.

Леонид Сергеевич пропустил гостей, потом вошел сам и закрыл дверь на замок.

– Ну вот, - сказал он негромко, - кажется, все в порядке.

Треугольнолицый внимательно разглядывал обстановку.

– Знаешь, мне начинает казаться, что чем дальше, тем больше все лаборатории становятся похожими друг на друга.

Какая-то сплошная стандартизация…

– Унификация, - уточнил Леонид.

– Пусть так. В любой лаборатории чуть ли не одно и тоже оборудование. Я в твоем хозяйстве ни бельмеса не смыслю, а приборы те же, что и у меня…

– Кибернетизация всех наук - так, кажется, было написано в какой-то статье, - подал голос третий.
– Слушайте, Леонид Сергеевич, у вас можно раздобыть стакан воды?

Он достал из кармана полоску целлофана, в которую, как пуговицы, были запрессованы какие-то таблетки, надорвав, вылущил две на ладонь.

– Что это у вас, Дмитрий Константинович?
– спросил Леонид.

– Триоксазин. Нервишки пошаливают, - извиняющимся голосом ответил тот.

Леонид вышел в соседнюю комнату. Послышалось журчание воды.

– Пожалуйста.
– Леонид протянул Дмитрию Константиновичу конический мерный стакан. Тот положил таблетки на язык и, запрокинув голову, запил.

– Фу, - сказал он, возвращая стакан. На лице у него застыла страдальческая гримаса.
– Ну и гадость!

– Гадость?
– удивленно переспросил Леонид.
– Это же таблетки. Даже вкуса почувствовать не успеваешь - проскакивают.

– Галушки сами скачут. А эти штуки и стаканом воды не запьешь. Или не привык еще?

– И хорошо, - вставил Николай.
– Я лично предпочитаю доказывать свою любовь к медицине другими способами.

– Да вы садитесь, садитесь, - предложил Леонид. Сам он отошел к столу у окна и, включив бра, возился там с чем-то.

– Помочь тебе?
– спросил Николай.

– Спасибо, Коля. Я сам.

– Раз так - и ладно. В самом деле, Дмитрий Константинович, давайте-ка сядем.

Дмитрий Константинович сел за стол, по-ученически сложив руки перед собой;.Николай боком примостился на краю стола, похлопал себя по карманам.

– Леня, а курить здесь можно?

– Вообще нельзя, а сегодня можно.

– Тогда изобрази, пожалуйста, что-нибудь такое… Ну, в общем, вроде пепельницы.

– Сам поищи.

– Ладно.
– Николай пересек комнату и стал рыться в шкафу.
– Это можно?
– спросил он, показывая чашку Петри.