Фантастика 1981

– А для чего все это нужно?
– спросил он.

– Надеюсь, что такое электроэнцефалограмма, ты знаешь? Ну вот. А это запись электрической активности каждой клетки мозга в течение сорока минут жизнедеятельности.

– Популярно.

– Как просил.

– Ладно, - сказал Колька.
– Оставь. Посмотрим, что из этого можно сделать.

На этом мое участие кончилось. Собственно, это всегда бывает так, и иначе быть, наверное, просто не может: я собрал факты, а выводы должен делать кто-то другой. Только на этот раз выводы уж больно сумасшедшие… Что ж, скоро выяснится, достаточно ли они сумасшедшие, чтобы быть истиной, как сказал кто-то из великих.

НИКОЛАЙ

Леня пришел ко мне в конце апреля. Надо сказать, ему немного не повезло: приди он хотя бы месяцем раньше, я взялся бы за это дело сразу. Но в мае надо было заканчивать две темы, и ничем посторонним я заниматься не мог. А потом, когда мы кончили, я попросту забыл. Не то чтобы я был таким уж необязательным, просто когда закрутишься вконец, забываешь обо всем. И вспомнил я о Лене только в июне. Надо отдать ему должное: он ни разу не напомнил мне о себе, ни разу не поторопил. Такая деликатность даже удивила меня.

Сперва я подумал, что ему все это попросту не так уж нужно; но потом, когда вспомнил Леньку лучше - ведь мы с ним не виделись несколько лет, - сообразил, что для него такое поведение вполне естественно: он отдал все мне и теперь ждал. Мне бы такой характер… Ждать я совсем не умею. И терпеть не могу. Леня сразу как-то вырос в моих глазах.

Короче говоря, в июне я вспомнил о Лениной просьбе. Я возился с телевизором и неожиданно в развале на столе наткнулся на его папку. Сразу же раскрыл, просмотрел. И ничего не увидел. Нет, там были графики, формулы - все на месте.

Но никакого физического смысла в них я не уловил. В принципе оно и понятно: я ведь в биологии вообще мало смыслю, а в такой специализированной области и подавно. Но у неведения есть и своя хорошая сторона - вот она, пресловутая, диалектическая двойственность!
– свежий взгляд. Не зная биологии, я мог надеяться увидеть то, чего нормальный биолог в жизни бы не заметил. Однако могучая эта теория на практике не подтвердилась. Во всяком случае сразу.

Через несколько дней - я в это время был в отпуске - у меня уже выработался условный рефлекс: как только я брался за Ленины графики, на меня нападала безудержная зевота.

Надо сказать, я вообще не доверяю способу “медленно и методично” и всегда был приверженцем “метода тыка”. Конечно, научно обоснованного “тыка”. И ассоциативных связей.

Я думал, с чем могут ассоциироваться эти кривые. Но в голову ничего не приходило.

“Посчитай на своей технике”, - сказал Леня. Но, прежде чем считать, нужно сформулировать задание. Как? Ни малейшего намека я не видел. И тогда я стал безудержно экспериментировать. Это называется “алгоритм Мартышки”. Той самой, которая “…то их на хвост нанижет, то их понюхает, то их полижет”. Прежде всего наглядность. К счастью, Леня аккурарист - мне не пришлось приводить его графики к единому масштабу. Я пробовал накладывать их, пробовал…

Говорят, лень - двигатель прогресса. В самом деле: лень стало человеку пешком ходить - автомобиль изобрел. И так далее. Меня тоже выручила лень. Чтобы не разглядывать часами эти дурацкие кривые, я пересчитал их и воспроизвел в звуковом диапазоне. Потом записал на магнитофон и начал прокручивать в качестве звукового сопровождения. А сам вернулся к телевизору.

Я живу в однокомнатной квартире на втором этаже девятиэтажного кооперативного дома. Народ в доме по большей части свой, институтский, в основном молодежь. Поэтому, когда я ставлю магнитофон на окно и запускаю его на полную громкость, возражений обычно не бывает. Во всяком случае, никто не приходит и не говорит: “Да заткните же вы свою проклятую машину!” Но на этот раз, не успел я прогнать пленку каких-нибудь тричетыре раза, как сосед сверху забарабанил чем-то об пол. Я высунулся в окно и осведомился, не мешаю ли спать.

– Спать вы мне не мешаете, но работать - очень. Нельзя ли несколько потише?

– Отчего же нельзя?
– вежливо ответил я.

И убавил звук. Чуть-чуть.

Соседа сверху я совсем не знал. Он не из нашего института.

Иногда мы с ним встречались на лестнице и раскланивались по всем правилам этикета. Внешне он походил на заправилу какой-нибудь гангстерской шайки: массивный, квадратный, с лицом боксера и короткой стрижкой.

Минут через пятнадцать раздался звонок. Как был, в одних трусах, я пошел открывать - женщин вроде бы не ожидалось.

На пороге стоял “гангстер” с третьего этажа.

– Простите, пожалуйста, - сказал он, - мне очень не хочется прерывать ваши занятия, но… Я, конечно, очень люблю музыку… Сам некоторым образом музыкант… Но нельзя ли всетаки потише?

Я уже приготовился было ответить, но он продолжил:

– И потом, черт побери, можно ли так варварски обращаться с музыкой? Это что у вас, пере-пере-перезапись?

– Какой музыкой?
– обалдел я.

Он указал рукой на окно с магнитофоном. Я схватился за шевелюру.

– Проходите, пожалуйста, - попросил я.
– Только извините, я несколько не в форме…

– Ну зачем же, - вежливо возразил сосед.
– Вы только сделайте немножко потише. Я вовсе не хочу вам мешать.

– Что вы, что вы, - бурно запротестовал я.
– Заходите! В порядке, так сказать, установления добрососедских отношений. А то просто неудобно получается - два года живем в одном доме и даже незнакомы.

Я усадил его на диван, а сам торопливо стал натягивать техасы и рубашку - все-таки неудобно принимать гостей в трусах.

– Так вы говорите, это музыка?
– спросил я.

– А что же это еще может быть?
– слегка раздраженно парировал он.
– Только музыка, испорченная варварскими руками радистов. Радиолюбителей, виноват, И прекрасная была музыка.
– Я поспешно сбавил громкость. Он прислушался.

– Прекрасная была музыка.
– повторил он.
– Полигармониум?

– Не знаю, - сказал я и вдруг начал вдохновенно врать: мне пришла в голову ослепительная идея. Недаром я верю во вдохновение и прозрение.
– Это сочинение одного моего приятеля. Он не был музыкантом…

– Композитором, - поправил меня сосед.

– Композитором, - согласился я.
– Он был дилетант. Любитель. Он подарил мне запись…

– Но почему она в таком состоянии?

– Видите ли, я тут… В общем, это случайность… Запись повреждена.

– Так неужели не сохранилось партитуры?

– Она погибла. Сгорела при пожаре. А вы, кажется, сами музыкант?

– Да.

– Простите за навязчивость, а вы не взялись бы…

– Восстановить?
– Он был на редкость догадлив.