Фаворит

Двери были распахнуты настежь. Внутри, за тонкой занавесью из пыли, что-то бубнил себе под нос, возясь у алтаря, отец Евхаристий. В слабом свете из забравшихсявысоко под своды окон лысая макушка святого отца блестела, как отполированная. Обернувшись на мои шаги, он бросил тряпку, которой смахивал пыль, сказал недовольно:

— И стоило обижать человека? Все в порядке у нас, службы идут… по праздникам… чего еще надо?

Я пожал плечами, продолжая осматривать помещение. Высокие бревенчатые стены, вдоль них — полукруглые светильники, изображающие не то восходящее, не то закатное солнце. Свечи в каждом оплыли, почти выгорели. Никаких икон, росписи, только большое, во всю стену, Солнце, для медного слишком яркое. Золото?

— Я тут человек новый, так что в ваши с прежним хозяином дела лезть не буду, — сказал я, продолжил, заметив, как засверкали глаза священника: — Так что делайте все то же, что обычно делали. Думаю, это будет не трудно. Мне еще предстоит изучить записи, домовые книги, разобраться в местном управлении, а потом мы с вами решим, как поступить дальше.

— Благодарю покорно. — Евхаристий кивнул с плохо скрываемым недовольством. — Приглашаю вас на утреннюю службу, барон.

— Обязательно. А что, много народу приходит?

— На моих службах… обычно бывают все. Или почти все. Из соседних деревень приезжают!

— Что ж, готовьте все, как следует!

Мы обменялись поклонами. Я направился к выходу с легким чувством, что сделал что-то не так. Попробовал определить, что же именно, но причина ускользала, тогда просто отмахнулся: вернусь к этому позже. Солнце клонилось к закату, я прищурился, ощущая его мягкое тепло на лице. Где-то за околицей ревели коровы, пастухи гнали их обратно в деревню. Пели, возвращаясь из полей, бабы. На дороге со стороны леса темнели телеги, нагруженные дровами. Я смотрел на все это, как на хорошо отлаженный механизм, способный работать и без постоянного присмотра хозяина. Игнат, кажется, управленец хороший, все довольны, кругом чисто. Недовольные жизнью люди петь не станут. И все же, немного не вписывался в общую картину отец Евхаристий. Церковь в ранних обществах играет едва ли не главную роль. Здесь же она бездействует, буквально спит, и ничего не разладилось, все идет своим чередом. Нужно обсудить этот вопрос со старостой.

В доме старосты горел яркий свет, масла тут не жалели. Я поднялся на крыльцо, пару раз грохнул кулаком в дверь. Отворили почти сразу, знакомый уже мальчишка глянул исподлобья, тут же бросился звать отца. Игнат появился, вытирая огромные руки о полотенце, на лице и в бороде блестели капли воды.

— Господину что-то нужно?

— Да, хотел кое-что обсудить, но вижу, не вовремя.

— Ничего-ничего! — пробасил староста суетливо. — Мы ужинать собирались, так что прошу к нам!

Я взвесил все «за» и «против». Есть еще не хотелось, но раз уж решил познакомиться с бытом своих людей, то зачем отказываться?

Мы прошли в просторную светелку, в которой накрывали в теплое время года. В высокие окна проникали закатные лучи, но на стенах и столе горели светильники. Их запах смешивался с ароматом супа и каши, которые притащила на длинном ухвате жена Игната. Женщина была под стать старосте, высокая, с крепкой фигурой. Волосы убраны под простой платок, на лице ранние морщины, но все еще красива, как красивы бывают зрелые женщины. Ей помогали старшие дети, девочка лет пятнадцати и парень немногиммладше. Хитроглазый мальчонка усаживал на высокий стул совсем маленькогобратца, которому было не больше года. Я повертел головой, ожидая увидеть остальных: здесь в семьях редко бывало меньше десятка детей. С языка рвался вопрос, но я вовремя заткнул себя. Смертность тоже была запредельной, так что многим оставалось только радоваться, что хоть кто-то уцелел.

Мне притащили лучший стул, сами расселись по лавкам. Глава семейства склонил голову, его примеру последовали остальные, включая меня. Густым голосом Игнат прочел молитву, потом поднялся и принялся наполнять каждому его тарелку, действуя по старшинству. Конечно же, мне первому, вылавливая лучшие куски. Вздохнув, я взял ложку.

За ужином обсуждали виды на урожай, пополнение стада, расширение посевов. Говорил в основном Игнат, мне, как человеку новому не только в селе, но и вообще в сельском хозяйстве, оставалось только кивать с умным видом и радоваться, что Север поставил старостой правильного человека. Дети и жена его сидели тихие, как мыши, закончили с едой очень быстро и неслышно ушли из-за стола. Когда мы остались вдвоем, я наконец спросил:

— Послушай, Игнат, а что с церковью? Почему такой разлад? Я перекинулся парой слов с отцом Евхаристием, он говорит, что народ тут верующий, так почему позволяете ему держать церковь запертой?

Староста крутил в руках ложку, не поднимая взгляда. Когда молчание уж слишком затянулось, он со вздохом сказал:

— А чего плохого, если мы тут и без него справляемся? Народ доволен, а что для этого приходится делать, не так важно.

— Объяснись, — потребовал я. Игнат посмотрел мне прямо в глаза.

— Очень уж святой отец не любит работать. А другого нам не шлют, хоть его светлость в каждый приезд посылает с прошениями! Двери в церкви всегда заперты. А когда открываются… Ползающий в алтаре человек — зрелище то еще. Отец Евхаристий лучше будет по домам шататься, вымогаякувшин крепкого. И подают: святой человек! У него-то, сами видели, дома последняя мышь повесилась. И деньгами дают, так-то их в церковь несли, а тут просто в руки суют, больно жалостливые.

Вот оно что. Если приход не приносит деньги, а это наверняка одна из главных его целей после укрепления власти и моральной поддержки, то нужно что-то делать со священником. Тут же Евхаристий изловчился и деньги приносить, и не работать!

— А почему не меняют, если на него столько жалоб? У него какие-то связи в духовенстве?

— Не могу знать, господин. — Игнат медленно повел головой из стороны в сторону. — Слухи ходят, что сослали его с глаз долой. Люди у нас добрые, то волка раненого из леса притащат и лечат, то ленивому священнику нальют и монетку в руку сунут…

Он замолчал, отвернувшись. Я сделал знак продолжать, и передо мной начала разворачиваться интересная картина. Справлялись тут и без указки вполне хорошо. Люди работают в полную силу, с рассвета и до заката, как и везде, но хватает и праздников. Игнат, видя, что церковь молчит, заменил ее, в воскресный день проводя гуляния и ярмарки. Немного подросло производство, подстраиваясь под начавший повышаться спрос, увеличилось общее благосостояние. На первый взгляд, все стало только лучше. И если раньше сельчане еще приходили к порогу церкви, то теперь поток иссяк практически полностью.

Но я не мог назвать Севера таким уж набожным человеком, а он на самом деле разозлился, снова застав святого отца в непотребном состоянии. Об этом я тоже спросил у Игната. Тот снова тяжело вздохнул.

— Под центральной усадьбой еще три деревни. Маленькие совсем, но там тоже люди хорошие… в основном. Есть там такой Алан, было дело, едва не стал старостой, но его светлость выбрал меня. С тех пор не уймется иподстрекает народ в деревнях, чтобы налогов не платить вовсе, а на собранное выкупить земли.

— И как он себе это представляет? — спросил я. — Очень глупая мысль: выкупить что-то у человека, заплатив его же деньгами, но может, за этим что-то есть еще?

— Не могу знать. Но прежний барон к нему ездил часто, и ничем это не закончилось.

Север не смог решить вопрос? А вот это уже интересно. Зная моего вспыльчивого друга, тот просто разрубил бы дурака, на этом все восстание и заглохло бы. Тут действительно есть что-то еще.

— И при чем здесь Евхаристий?

— Говорят, он часто наезжаетк Алану, после с пьяных глаз начинает учить людей, что смутьянправ, что только так и правильно и по воле Солнца. Ересь полная, но находятся и такие, что слушают.