Фестиваль

А кто говорил про нее разные неприятные вещи, попадали в число ее личных врагов. Она любила своих врагов, любила смотреть, как они мучаются и каются, прибегают к ней на карачках я умоляют о пощаде, а она берет плеть и сечет их до крови, так, чтобы куски кожи хлопьями отлетали от тела, словно от пораженного проказой.

Но рука с плетью опускается на тело все чаще и чаще, ужасный крик ее жертв постепенно превращается в визг, тонкий и надрывный, все время усиливающийся. Она видит, что ее жертва уже почти мертва и тоже кричит нечеловеческим голосом, впиваясь кончиками пальцев в глазницы растерзанного тела.

Больше всего она боялась провала. Что ничего не получится, все сорвется и тогда она погрузится в пучину забвения. К ней вернутся все ее жертвы, уродливые, искромсанные и спросят ее за все, а она ничего не сможет ответить. Она будет смотреть на них и улыбаться. Даже в тот момент, когда они окружат ее и вопьются отвратительными гнилыми зубами в чистое белое тело. ОНА БУДЕТ УЛЫБАТЬСЯ.

Недельной давности разговор с заместителем министра по культуре позволил ей немножко расслабиться.

– Я искренне вам завидую, - сказал он тогда.

– Чему же?

– Я сижу здесь, в Москве, и знаете, Наталья Александровна, это не так приятно, как может вы себе представляете. Постоянные склоки, закулисные интриги, того не делай, здесь не бывай. А вы - вольная птица...

– Да уж...
– вставила она.
– Если бы вы только представили, каково там все это. На месте. Если кто-нибудь пронюхает про расходы, меня просто повесят.

– Нет, нет, я знаю как вам тяжело и сделаю все возможное, чтобы помочь. Но и вы меня поймите...

Он посмотрела и мгновенно поняла, чего же хочет этот человек в костюме от "Версаче". Он хочет славы. Денег и славы. Как и она тоже.

– О, Николай Андреевич, - она приблизилась к нему так близко, что ощутила его дыхание на споем лице.
– Мы с вами давно знакомы... но я скажу, что именно ваше участие принесет фестивалю грандиозный успех.

– Не стоит сильно преувеличивать мою роль. Вы же знаете, как я к вам отношусь... кстати, от имени правительства пригласил представителей "Метро Голдвин Майер" и "Уорнер Бразерс". Они сделают фильм о фестивале.
– ОН сделал паузу.
– О нашем фестивале.

– Это великолепно.
– Все было просто отлично, но ее тревожила одна вещь.
– Кто же... это все профинансирует? У меня убытки. Большие убытки.
– Она с сомнением посмотрела в его глаза.
– Конечно, фестиваль принесет прибыль и большую, но сначала нужно его организовать. Он встал из-за стола.

– Наталья Александровна, обещайте мне одну вещь.

– Какую?

– Во-первых, что наш разговор дальше этого кабинета не выйдет. А во-вторых, что мое имя будет упоминаться наравне с вашим.

– Конечно, я обещаю. Я сделаю все, что вы просите.

– Вот и отлично.
– Он нажал и на кнопку селектора, - срочно подготовьте бумаги, которые я просил. И еще одно, - он взглянул на Никитину, - что вы делаете сегодня вечером?

– Я? В общем то ничего...

Вечером они пошли в Арлекино, танцевали, пили мартини и баккарди, а ночь провели в"Метрополе".

Наутро она улетела вместе с платежным поручением на шесть миллиардов рублей. Никто ее не провожал и глядя в иллюминатор на удаляющуюся землю, она знала, что ее час пробил.

Глава 39.

Будильник прозвенел ровно в восемнадцать ноль-ноль. Василий встал, одел заблаговременно выглаженный костюм, затем достал коробку с пистолетом. Выпив чашку кофе и выкурив сигарету, он вышел из подъезда и поймал такси - старую Волгу серого цвета.

Наташа уже поджидала его возле своего дома. На ней были черные джинсы и красивая красная блузка. В руке она держала букет цветов.

– Привет, - сказала она, - ты вовремя.

– Привет,--улыбнулся Василий.
– Поехали?

– Поехали.

– Что там у тебя?
– она кивнула на коробочку.

– Подарок.

– Это я вижу, а что именно?

– Пистолет.

– Ты, что с ума сошел?
– ее красивые глаза излучали неподдельный ужас.
– Твой?

– Да нет. Это игрушечный, пневматический. Стреляет стальными шариками.

– А его можно носить?

– Конечно, сколько угодно.

Они уже подъезжали к пашкиному дому на Московском проспекте. Со второго этажа износилась громкая музыка.

– Ты Тане не звонил?
– спросила Наташа, вылезая из машины.

– Нет, а что?

– Да ничего, так просто спросила, - ответила она и вошла в подъезд. Дверь открыл сам именинник.

– Ну, молодцы, не опаздываете, - он поцеловал в щечку Наташу и пожал Василию руку. Они в свою очередь вручили Пашке цветы и коробку, перетянутую пурпурной лентой.

– Спасибо, спасибо, - расстрогался Павел.
– Проходите, садитесь. В комнате уже был накрыт стол, за котором сидело человек десять.

– Всем привет, - поздоровался Василий и сел рядом с Наташей.

– Штрафную им, штрафную, - обрушилось со всех сторон.
– Давай, давай!

– За что?!
– взмолился Василий, но его никто не слушал. Стопку наполнили за полсекунды и поставили перед ним. Ничего не оставалось, как выпить.

– За именинника!
– Василий опрокинул стопку и огненная вода растеклась по внутренностям. Праздненство началось.

Глава 40.

– Только что приземлился рейс двадцать два ноль шесть, прибывший из Ливана. Встречающих, просьба подождать у зала таможенного осмотра.

Таня сидела и скучала без работы. Последний самолет приземлился полтора часа назад, битком набитый венграми и болгарами, теперь в здании аэропорта было пусто. Одинокая уборщица подметала в дальнем левом углу.

Кто-то постучал по стеклянной витрине киоска. Она вздрогнула и посмотрела на стучавшего. Это был высокий молодой человек с черными курчавыми волосами, густо намазанными гелем. Из зала таможенного осмотра уже выходили другие люди.

Они были удивительно похожи - все довольно высокого роста, с одинаковыми короткими стрижками и все в черных, прекрасно сшитых костюмах.

Вскоре показались и остальные пассажиры. Таня сказала бы, что они южной национальности, не придавая этому слову никакого значения.

– Девушка, дайте мне двенадцать самых больших матрешек.
– Он говорил почти без акцента. Его холодные глаза смотрели прямо в упор, словно на ней не было одежды. И хотя он улыбался, его глаза абсолютно не улыбались. Они были холодными и безжизненными. Раньше она думала, что это все сказки про какие-то ненормальные глаза, что это не больше, чем уловка писатели, чтобы нагнать побольше страху. Но это оказалось на самом деле.