Февраль

Быстро? Без последствий?! Пять дней – это быстро, по его мнению? И то, что я всё ещё не могла пошевелиться, разве не было последствиями? Когда я попыталась возмутиться, Эрикссон осадил меня, заверив, что обычно бывает гораздо хуже. И, в своей извечной грубоватой манере, перечислил несколько случаев из своей практики, когда от воспаления лёгких люди умирали на третий, а то и на второй день.

Да, он говорил грубо, но всё же не слишком. Или, правильней будет сказать – не так грубо, как обычно. Создалось впечатление, что он за меня искренне переживал – удивит вас, если я скажу такое? Не знаю, меня вот удивило, я категорически не желала воспринимать этого мизантропа в качестве заботливого дядюшки, но Франсуаза сказала потом, что если бы он не пожалел для меня своих элитных лекарств, припасённых для особ королевской крови, то Хартброук с Арно ни за что меня бы не вытащили. Я на это ответила, что, наверное, Эрикссону нужно за них заплатить, но вредный швед такими глазами посмотрел на меня, что стало ясно – я его смертельно обидела. «По-вашему, я не давал клятвы Гиппократа, мадам?», ехидно спросил он. «По-вашему, я не спас бы вас, будь вы не в состоянии отблагодарить меня?!», и, далее, уже Хартброуку: «Чёртовы французы! Ричард, я уже говорил тебе, как ненавижу французов?! Хуже могут быть, пожалуй, только русские, но те хотя бы лягушек не едят!»

На этой фразе я невольно рассмеялась, хоть мне и было не до смеха в ту секунду. А Эрикссон, всё ещё качая головой и строя из себя обиженного, развернулся и вышел. Я бы кинулась вдогонку, клянусь вам, если б только могла встать! Мне показалось, что я смертельно его обидела, и я хотела сделать что угодно, лишь бы искупить свою вину. По одному его слову я упала бы на колени – на глазах у всего «Коффина», если бы он попросил!

Но, как выяснилось, обиделся доктор всё же не смертельно – на следующее же утро он вернулся, и вполне дружелюбно поинтересовался о моём самочувствии. Эрикссон вёл себя непринуждённо, будто не я оскорбила его своими подачками вчера вечером, и будто не он сам рассуждал вчера о нестерпимой ненависти к нашей нации – так, словно ничего не случилось! И только тогда до меня дошло, что, похоже, человек-то он, по сути, неплохой и уж точно не злой, просто у него отвратительный характер, вот и всё. Поймав его за рукав, я привлекла его внимание, и, улыбнувшись так благодарно, как только могла в тот момент, сказала большое спасибо. И тогда произошло невероятное – вредный швед тоже улыбнулся. За всё то время, что мы были с ним знакомы, я ни разу не видела, чтобы он улыбался. «Пожалуйста, мадам Жозефина», – сказал он, впервые обратившись ко мне по имени, – «но только чур в следующий раз, когда Хартброук пропишет вам постельный режим, давайте договоримся, что вы не будете гулять под дождём! Хорошо?»

Хорошо. Не слишком я поняла, причём здесь какие-то прогулки, тем более, ни под каким дождём я отродясь не гуляла, но выяснилось это позже. Когда стало понятно, что абсолютно никто из постояльцев «Коффина» не знает о моей причастности к убийству Габриеля Гранье.

Эрнест взял всё на себя, позаботившись о том, чтобы моё имя в этой истории не упоминалось. И я, признаться, не поверила в это, когда узнала. С какой стати ему меня покрывать?! Неужели он не видит своих очевидных выгод? Если предположить, что я – это Февраль (а доказательств этому, при желании, насобирать можно предостаточно), то яснее картины не придумаешь. Я решила сбежать, осознав, что меня вот-вот раскроют, и заручилась помощью своего любовника, несчастного Габриеля Гранье. Который раскрыл меня и сказал, что не намерен больше содействовать, и тогда я, из страха, что он сдаст меня властям, убиваю его в домике у реки. А уж этого доказывать никому и не пришлось бы – его кровь на моих руках, и револьвер, оставленный на месте преступления говорили сами за себя.

Эрнест, похоже, был очень глуп, если не додумался до такого чудесного решения всех своих проблем! Ведь никто из его начальников не усомнился бы, услышав уже знакомое имя Жозефины Бланшар, этой порочной женщины, этой прирождённой убийцы! И тогда де Бриньона ждала бы слава, едва ли не мировая слава, за то, что он собственноручно задержал серийного убийцу, державшего в страхе всю Францию и Швейцарию!

Почему он этого не сделал? Я не понимала.

Ну, или, хорошо, не хотела понимать.

И даже то, что он все эти пять дней провёл у моей постели, не натолкнуло меня ни на какие мысли. Его-то я и увидела первым, в тот момент, когда открыла глаза. Его усталое лицо, измученное, осунувшееся, небритое, и какое-то несчастное. Скажите на милость, и чего он так переживал?

«Он боялся, что ты не выкарабкаешься!», поучительно сказала Франсуаза, а я даже спорить не стала. Разумеется, боялся! Мёртвая я представляла для парижских властей не такую ценность, как живая. И с мёртвой Жозефиной Бланшар у него не получилось бы прославиться так, как с живой! Поэтому поначалу я не понимала намёков Франсуазы, а потом уже начала делать вид, что не понимаю.

Это произошло после того, как мы с Эрнестом остались одни. Эрикссон ушёл, обиженный моим предложением денег, Хартброука увела Франсуаза под предлогом какого-то очень важного разговора, а Арно попросил уйти сам Эрнест. И я сразу почувствовала себя в безнадёжном положении, когда за парнем закрылась дверь. Я ждала, что де Бриньон вкратце обрисует мне мои дальнейшие перспективы, начинающиеся в здании суда и заканчивающиеся на гильотине, но он сказал лишь:

– Господи, Жозефина, как же я боялся за тебя…!

Ещё бы тебе не бояться, подумала я с усмешкой. И поморщилась, когда он вновь взял мою руку, и прижал её к своей небритой щеке. Странная неаккуратность для такого холёного красавца, как он, но Франсуаза потом сказала мне, что он ни на секунду не отходил от моей постели все эти пять дней и обо всём на свете позабыл. Он боялся, что я приду в себя, и, оказавшись без надзора, вновь попробую себя убить. Чтобы этого не произошло, он караулил меня денно и нощно, и даже на завтраки не спускался, договорившись с Эллен, что та будет приносить еду сюда, в комнату. Франсуаза резюмировала этот рассказ весьма странной фразой: «Какая же ты дура, Жозефина!», после чего укоризненно покачала головой, глядя на мою вполне искреннюю обиду столь резким и незаслуженным словом.

– Если бы ты прыгнула, – сказал Эрнест тихо, – то я прыгнул бы следом за тобой.

Ах, ну что за мальчишество, право слово! Я хотела спрыгнуть, потому что собственными руками убила человека, которого люблю, и понимала, что не смогу жить с этим. Я хотела спрыгнуть, потому что мне некуда было возвращаться! Я хотела спрыгнуть, потому что не представляла дальнейшей своей жизни – я и сейчас не представляю, что буду делать дальше. Вероятно, дождусь, когда меня оставят в покое, и, закрывшись в ванной, воспользуюсь старым проверенным способом и перережу себе вены в третий раз.

А ты?! Ты, похоже, совсем не думаешь головой, Эрнест! Прыгнул бы за мной, да? Молодец. Только зачем? И, самое главное, на кого бы ты оставил свою дочь, малышку Луизу? Какой ты отец после этого?!

И если этой замечательной и романтичной фразой ты надеялся меня расстроить, то ты ровным счётом ничего не доби…

Боже, что со мной? Зачем я на него смотрю? Зачем прислушиваюсь к его словам?

Что… что такое, почему?! Почему я больше не могу это контролировать? Господи, куда делась сдержанная и холодная Жозефина, хозяйка собственным чувствам и мыслям? Неужели она погибла вместе с Габриелем в тот день?

– Я бы не смог без тебя жить, – продолжал де Бриньон. – Ещё восемь лет без тебя я бы не выдержал. Господи, ну какая же ты глупая… Пообещай, что никогда больше не станешь предпринимать таких попыток, Жозефина! Пожалуйста, пообещай!

Да шёл бы ты к чёрту! Я ответила полным презрения взглядом, слава богу, это я ещё не разучилась. А потом Эрнест, всё ещё прижимающий к своему лицу мою руку, вдруг заметил страшные шрамы на запястье. Восьмилетней давности шрамы, уже зарубцевавшиеся, но от этого не менее кошмарные. И он понял, откуда они у меня, и застонал в голос.

– Оставь меня в покое, Эрнест, – тихо попросила я, пытаясь высвободить свою руку, пока ещё были силы на то, чтобы пошевелиться.

– Разумеется, не оставлю! – Сказал этот упрямый мерзавец. – Чтобы ты опять сделала какую-нибудь глупость? Я никогда бы себе этого не простил. Нет, Жозефина! Увы, я и шагу от тебя не сделаю, пока не смогу тебе доверять.

– В таком случае, можешь оставаться здесь вечно, – пробормотала я недовольно. – Комната большая, места хватит! К тому же, тебе не привыкать проводить здесь ночи.