Февраль

Чтобы увести разговор от нехорошей темы, я спросила:

– А как же Селина? Ведь доктор определил время смерти, а с двенадцати до половины третьего Габриель был в столовой вместе со всеми нами! – Это, признаться, никак не укладывалось у меня в голове, но Томас поспешил объяснить:

– Хартброук ошибся на полчаса. Он уже не молод, как вы могли заметить, да и вскрытиями не занимался порядком. Как мы все помним, он практикующий врач при отеле, а в «Коффине», не сомневаюсь, подобные операции делают не каждый день! К тому же, Селина Фишер была его знакомой, племянницей хорошего друга, метрдотеля Фессельбаума. Витген сказал, у доктора тряслись руки, когда он закончил работу. Думаю, он не в том состоянии был, чтобы делать объективные выводы. Но Витген торопился, поэтому настоял, у него не было особого выбора, он спешил поймать убийцу как можно скорее.

Меня, надо думать. Я была у него на подозрении из-за этой дурацкой шляпки, а потому ему важно было знать приблизительное время смерти несчастной Селины. Если бы на тот момент у меня не оказалось алиби, меня арестовали бы, не дожидаясь приезда де Бриньона.

– Это было всего лишь предварительное заключение, – пояснил Арсен. – Тот француз, из помощников комиссара, мсье Арно, осмотрел тело ещё раз. Он-то и предположил, что Хартброук мог ошибиться, и диагностировать неверное время смерти. Минут на двадцать-тридцать, как он сказал. Этого вполне бы хватило, чтобы успеть к полудню на обед.

Я кивнула в знак своего согласия, а сама подумала, что это даже хорошо, что Хартброук ошибся. В противном случае у меня не было бы алиби, и кто знает, во что бы всё это вылилось?

– А вот с Габриэллой всё оказалось ещё проще, – продолжил русский журналист с усмешкой. – Самая большая ошибка полиции заключалась в том, что они не решались лезть с допросами к самым уважаемым и состоятельным из гостей. Боялись их потревожить. А мсье Бриньон не побоялся, честь ему и хвала! Причём он делал это с такой наглостью и уверенностью, будто имел на то полное право. И у мсье Гарденберга, перепуганного до смерти, и мысли не возникло спросить: с какой стати его вообще допрашивает полицейский из Парижа?! Видели бы вы его лицо, когда он выходил из кабинета!

Видимо, это случилось как раз в тот момент, когда Арсен помогал устроить побег для Габриеля. Потому что после этого дня Эрнест уже не мог никого допрашивать, так как всё своё время сидел подле моей постели.

– Когда Гарденберга наконец-то додумались допросить, он сказал, что видел Габриеля в ночь убийства мадемуазель Вермаллен, выходящего из её спальни! – Продолжил Томас. – Как вы помните, до этого Габриель и Габриэлла объявили о помолвке, и Гарденберг не нашёл в этом ночном визите ничего странного. Да и с какой стати ему подозревать его, если он и не знал о смерти Габриэллы?

– Его не было в отеле, он жил у одного своего товарища в посёлке, прячась от жены, – пояснил всёзнающий Арсений. – В самом деле, откуда бы ему было знать местные сплетни?

И всё равно я не понимала. Я была с Габриелем в ту ночь!

Всю ночь, до самого утра.

Когда, чёрт возьми, он успел убить Габриэллу, если ни на секунду не отходил от меня, нежась в моих объятиях?! Беспокойно пошевелившись на своём месте, я осторожно спросила:

– В какое время это произошло?

– Около десяти часов, или в половине одиннадцатого, как считает мсье Арно, – ответил Арсений, убеждённый, что это уже не имеет значения. А для меня имело. Десять – это вряд ли, а вот половина одиннадцатого… Значит, когда Эрнест выставил его из моей спальни, Габриель прямиком направился в комнату Габриэллы, и…

Я ужаснулась его хладнокровию и безграничной невозмутимости. Он убил её, а через минуту или две вёл себя как ни в чём не бывало, и ещё умудрялся заниматься со мной любовью! У него, что, совсем не было души? Морали? Совести?

Но не те вопросы я себе задавала. Куда как интереснее было другое: каким образом он успел провернуть это за столь короткий срок и не попасться на глаза никому, кроме Гарденберга? У них в северном крыле было довольно оживлённо: там жила троица русских, Эрикссон, в конце концов! А ещё в то же самое время там прохлаждался Лассард, тоже неизвестно за какой надобностью. И как же так получилось, что Габриеля никто не видел? Никто, кроме старого швейцарца, ютящегося по тёмным коридорам, прячась от вездесущей жены.

И только потом я догадалась вспомнить про балкон! Про чёртов проходной балкон, по которому можно было беспрепятственно попасть в любую комнату отеля! Если Габриель, выйдя из моего номера, не пошёл через весь коридор на другой конец здания, а воспользовался этим проклятым балконом, чтобы срезать путь, то, вероятно, у него появились бы лишние минуты в запасе. Да, там тоже был шанс нарваться на кого-нибудь из своих, но балкон был довольно широким, а стены отеля украшали густые заросли дикого винограда, за которым легко можно было спрятаться.

С этим всё прояснилось.

– А что мсье Лассард делал там в то же самое время? – Спросила я, вспомнив о том, как мы с венгром столкнулись неподалёку от комнаты Габриеля. Реакция Томаса и Арсена несколько удивила меня – они многозначительно переглянулись, и русский журналист вздохнул.

– Он возвращался от мадам Фальконе.

– Но разве мадам Фальконе не была убита накануне? – С ещё большим недоумением спросила я.

– В том-то и дело, – согласился со мной Томас. – Когда Витген сказал мне, что вы видели Лассарда той ночью, я почему-то сразу подумал о том, что это связано с Витторией. Не вините Витгена, мадам Жозефина, он ведь тогда поверил вашим словам, и спросил Лассарда о цели его ночного визита в западное крыло в ночь убийства Габриэллы Вермаллен. И Лассард признался, что ходил в номер мадам Фальконе.

– Этот болван был тайно влюблён в неё, – сказал Арсен, сочувственно качая головой. – И всего лишь хотел взять из её комнаты что-то из вещей, на память. Фирменное воровство, если хотите знать моё мнение, но до чего романтично!

Вот почему он так боялся, что его увидят! Поэтому и вёл себя так странно, поэтому испугался, увидев меня! Я улыбнулась в очередной раз, тому, как всё оказалось просто.

– Хорошо, – облизнув пересохшие губы, я кивнула. – А что с убийством самой Фальконе? Вспомните, Арсен, мы ведь с вами вместе видели Габриеля и Габриэллу, гуляющих по парку как раз в тот момент, когда убивали мадам Соколицу! Я видела его и потом, и обратила внимание на его волосы, у Габриеля они были сухими, стало быть, он вернулся до того, как начался дождь! А у Лассарда волосы были как раз мокрыми! И он категорически не желал говорить, где это он вымок!

– Он видел, что Виттория ушла из отеля, и подумал, что она в парке, поэтому пошёл за ней, – пересказал Томас то, что удалось узнать от Витгена. – По его словам, он искал её, чтобы объясниться в своих чувствах. Но искал не там, ибо мадам Соколица гуляла в противоположной стороне, у озера. Поэтому Лассард опоздал со своим признанием.

Это было печально, но, в то же время, довольно правдоподобно объясняло, отчего венгр не стал ничего рассказывать нам за ужином.

– А Габриель? – Тихим, дрогнувшим голосом спросила я. Произносить это имя мне было больно, и Томас, будто почувствовав это, коснулся моей руки, сделав вид, что поправляет одеяло.

– Вот тут, признаться, я и сам не понимаю, – сказал он. – Ведь если Габриель был с мадемуазель Вермаллен всё это время, и если они вернулись до дождя… получается, она видела, как он убивал Витторию Фальконе?

– Вряд ли она стала бы о таком молчать, – покачал головой Арсен. – Вы разве не знали нашу Габриэллу? Она не смогла бы спокойно мириться с таким!

Да даже я не смогла, что уж говорить о невинной, хрупкой девочке, малышке Габриэлле?

– Он мог оставить её на некоторое время, – пожал плечами Томас. – Габриэлла возвращалась с букетом цветов, вы заметили? Если они гуляли неподалёку от озера, он мог отойти на пару минут под предлогом принести ей цветы, а сам тем временем задушить Витторию без лишних свидетелей. Кстати, среди этих цветов были и маргаритки, а именно маргаритку он оставил рядом с телом Соколицы.