Фейрум
Шрифт:
Выдохнула с облегчением. Утро началось удачно.
Липа умылась и поставила чайник на плиту. Она не видела Вита за морем зелени, разросшейся под окнами, но отчётливо слышала шаги, что приближались по дорожке к крыльцу. Вот скрипнула калитка, подпрыгнул крючок на двери и…
– Доброе утро!
– Доброе, – отозвалась она. – Ты вовремя. Чай вскипел.
– Третий за утро, – хмыкнул он.
– И когда успел?
– Ну, ты бы дольше валялась, соня! – Сполоснув руки, он уселся напротив. – Хорошо спалось на новом месте?
– Только без шуток про невесту, будь добр, – буркнула Липа, разливая
– Ты не ответила.
– Ты тоже.
– Да нормально спалось.
– Тогда и мне смородину.
Рассмеялись в голос, и Липа вдруг поняла, как давно не хохотала просто так, над какой-нибудь глупостью. Вчерашняя пустота отзывалась эхом внутри, но теперь она знала, чем её заполнить. Компания Вита шла на пользу.
– Я уж думал будить серенадой. Всё равно инструмент простаивает, а так хоть польза.
– От твоих «серенад» у приличной принцессы, задремавшей в башне, волосы встанут дыбом. И кровь из ушей пойдёт, – Липа в долгу не осталась.
Прибираясь на лестнице, она заглянула в комнату Вита через неплотно затворенную дверь. У стены стояли две красавицы-гитары: электро и акустика. На прикроватной тумбе лежал блокнот. Интересно, он часто играл, когда был один? Что-то подсказывало Липе, что да. Каждый день. Такие, как Вит, не забывают. Для них музыка – продолжение мыслей, а гриф со струнами – продолжение руки. Они дышат тем, что творят. Даже когда уходят на покой, достигнув пика, за которым идёт крутой склон, больше похожий на обрыв.
– И то верно, – Вит ни капли не обиделся. – Но ты не такая, как остальные принцессы.
Он подмигнул, намазывая варенье на корку хлеба.
По всему выходило, что нет. Музыку «Sentenced to Death» она начала слушать, едва пошла в школу. Не всегда понимала смысл текстов и смеялась над тем, как непривычно голос Вита звучал под густые гитарные риффы и зловещий гул барабанов. В жизни он был другим: сочинял для племянницы не то смешные, не то страшные сказки и позволял заплетать косички, но на сцене… на сцене становился рок-звездой.
Конечно, она им гордилась. Хотя мама всякий раз морщилась, заслышав звуки хэви-метала. Она терпеть не могла группу Вита и всё, что они делали. «Вырастешь – поймёшь, почему», – говорила она, доставая диск из CD-плеера. В те дни, когда Вит возвращался в Бранов и заглядывал к ним, они с мамой почти не разговаривали – не о чем было. Зато для Липы у него всегда находились подарки, привезённые из других городов.
Жаль, название оказалось пророческим: «Обречённые» распались после пяти лет, трёх альбомов и сотни концертов. Липа выросла и поняла: наркотики. Из-за них группа лишилась басиста. Из-за них же в семье разгорелся скандал, после которого дед оказался в больнице, а остров остался ничьим. Она не спрашивала Вита напрямую: даже если он принимал вместе со всеми, то бросил после смерти отца. Бросил всё, чтобы вернуться.
– О чём задумалась?
Вит загремел тарелками, соорудив некое подобие Пизанской башни в раковине – такое же кривое и готовое съехать набок.
– О всяком. – Она подняла взгляд от чашки, на донышке которой оставался последний глоток. В этой чашке накануне плавал анимон. Липа отдраила её содой – для верности. – Ты ещё… сочиняешь?
– Бывает, – он усмехнулся и
постучал по виску согнутым пальцем. – Здесь становится тесно от мыслей. Надо выплеснуть. Отпустить.Она понимающе кивнула.
– Можно послушать?
– Пока сыро. Совсем. – Он качнул головой. – Но не переживай, ты услышишь первой. Быть может, к осени выберемся в «Легенду».
Бар «Легенда» на Речном проспекте был местом, где раньше собиралась группа. Уютное место с фонарями-светильниками и постерами рок-идолов восьмидесятых на стенах. Липа всякий раз испытывала восторг и чувство вины, оказываясь там среди взрослых фанатов, без ведома мамы.
– На концерт?
– Ну-ну, не гони коней.
Липа взяла его за руку и легонько сжала.
– У тебя всё получится.
Вит улыбнулся скупо, но благодарно.
– Прогуляться не хочешь?
– Хочу!
– Тогда угадай, в какой руке. – Он спрятал кулаки за спиной. В вазочке на столе лежала горсть леденцов со вкусом барбариса. Липа в них души не чаяла, когда была маленькой.
– А если не угадаю?
– Будешь мыть посуду. А потом пойдём.
– Куда?
– К дедушке. Вы с ним давно не виделись.
Липа кивнула. Целых шесть лет.
• •
Они шагали вдоль берега, по заросшей узкой тропке, которая ожерельем обхватывала остров. Солнце стояло высоко, из-за мутной дымки почти не видное. Здесь, вблизи от моря, ясная погода не задерживалась дольше пары дней. Липа любила это сочетание – серого с изумрудным. Весь остров был покрыт зеленью – от мягкой и сочной июньской травы до бурого мха на шершавых камнях и крошечного соснового семейства.
Глядящие в небо стволы остались позади, когда они с Витом вышли к западному берегу. Склон был усыпан галькой; лишь у самой воды камешки сменялись песком. В тени холма высился памятник. Низко, почти касаясь белого гранита, склонилась над ним черёмуха.
«Здравствуй, деда», – Липа приблизилась к могиле. Оградки не было. Как и столика, за которым принято поминать ушедшего. Только узкая скамья, на которую она опустилась первой. Вит молча сел рядом. Каждый говорил про себя, и оба это знали.
«Слова – всё равно что дым». Любимая присказка деда Анатоля.
Глядя на эмалированное фото с двумя гвоздиками по бокам, Липа боялась, что снова расплачется, но нет – глаза оставались сухими, а пустота продолжала наполняться спокойствием. Тихим ветром и запахом черёмухи. Дед любил это место всей душой, и Липа знала: он бы не променял остров ни на что другое.
Они долго просидели так, прислонившись друг к другу плечами, а когда уходили, Липа оставила на скамье конфету. Ярко-алый леденец со вкусом барбариса.
• •
На обратном пути Липа впервые прошла через сад. Вчера она добежала только до бани, да и то в сумерках; сегодня же, минуя низкий частокол и палисадник с ирисами, она оказалась в вишнёвом раю. Запоздалые лепестки сыпались на плечи, пока она бродила по дорожке, слушая Вита краем уха. Он что-то твердил об удобрениях и прочих штуках, в которых Липа не смыслила, пока наконец не затих, а через минуту подавился ругательством.