Фейрум

Всё, что она сумела узнать у Игнаса, – это причина, по которой Дом прозвали Шатким. Иногда по нему пробегала рябь времени, схожая с подземными толчками при землетрясении, и тогда Дом менялся. Перестраивался, отращивая новые этажи и лестницы, украшая себя изящными фронтонами. Или, наоборот, «линял», как выразился Игнас: стряхивал черепицу – иногда вместе с чердаком – и освобождался от лишних окон. Пытался следить за модой, но безнадёжно устаревал, мешая романский стиль с готикой, а классику – с сельским барокко.

Если приглядеться, можно было заметить, как стены тянулись вверх под уклоном; слегка скошенные, они чудом держали крышу. Липа обошла Дом с севера на юг по внешней галерее. Стороны света здесь считались условностью – как и время, замершее на пороге.

Противоположную сторону покрывал ковёр из плесени и мха. Ледяные ветры выли в трубах, а чуть дальше раскинулось застывшее озеро, в глубине которого, подо льдом, угадывался исполинский силуэт. Кем бы ни был озёрный пленник, Липа не хотела с ним встречаться.

С восточной стороны шумело море. Лизало фундамент, оставляя на камне узоры из пены. Липа ощущала мельчайшие брызги на коже и не могла понять: как иллюзия может быть настолько реальной? Как могут люди обитать в этом непостижимом месте, не то живом, не то мёртвом, отрезанном от времени, будто собранном из разных пазлов?

И что в таком случае реальность?..

Между деталями мозаики оставались пробелы, но Игнаса они не тревожили. Он заверил, что обитателей немного. Все они попали в Дом случайно, придя не по доброй воле. Кто-то обжился; другие, как Игнас, продолжали исследовать миры, пытаясь понять причину Гниения и остановить процесс. Или ради забавы. Дом объединил в себе разных людей, и каждый принёс с собой частицу родного мира, родной культуры. Частицу себя.

– Как ты его нашёл? Дом, – Липа обернулась к Игнасу. Ей нравился «танцующий» сад, но любоваться им вечно было нельзя.

– Долгая история, – он стоял в тени, прислонившись плечом к оконному выступу, – но если в двух словах: привели анимоны. Учёные в моём мире долго спорили, что первично: фейрит создаёт разрывы в Прослойке, привлекая анимонов, или же наоборот, анимоны проделывают дыры, выпуская фейрит.

– И к чему пришли?

Улыбка Игнаса вышла кривой, и Липа кивнула:

– Понятно.

– Я был заражён, когда понял, что кроме привычной реальности существуют другие. Прошёл через дюжину или больше, пока не оказался в Доме. Это место – как отель на перекрестке; удобно хранить вещи и можно перевести дух, прежде чем двинуться дальше.

– Погоди-ка, – Липа перебила. – Так ты фейрумный? Как Она?

– Не совсем как Она, но… да.

Липа резко выдохнула.

– И ты молчал! В чём твоё свойство?

Он хмыкнул:

– Я ведь упоминал про пассивную фейрумность.

– То есть ты заражён, но выгоды никакой? Это как-то… – «глупо» едва не сорвалось с губ, но Липа прикусила язык. – А как же полёты, суперсила, рентгеновское зрение?.. – Она оттолкнулась от перил и оказалась в тени, рядом с Игнасом, чей взгляд был подобен ушату холодной воды.

Липа начинала замечать перемены в его настроении. Вот Игнас улыбался, а через минуту в глазах мелькнуло нечто пугающее: не столько угроза, сколько предостережение.

– Прости. Глупость сморозила.

– Ничего, – он отозвался глухо и зашагал по коридору, повернувшись к Липе спиной. – Однажды поймёшь. Не всё сразу, а то через край польётся.

– Ты о чём?

Она догнала его у поворота. Вниз вела лестница с высокими ступенями. Кое-где зияли провалы – как та дыра, в которую она чуть не угодила.

– О том, что важно рассчитывать силы. Нельзя перелить в кружку всю воду из ведра. Только постепенно, раз за разом.

Липа замерла на ступеньке.

– Ты чего?

– Страшно стало.

– Держись за меня, тут два пролёта.

– Я не про лестницу. Про тебя, – Липа смотрела мимо Игнаса, в точку над правым плечом. Осознание пришло внезапно, будто лампочка зажглась в голове. – Я не знаю о тебе ничего. Совсем ничегошеньки. Только имя, но представиться можно любым. Ты так легко говоришь о сложных штуках, но при этом не учёный. Кто ты?

– Я фейрумный, Филиппина, – он развёл руками. – Брожу от мира к миру, пытаюсь понять, как далеко распространился фейрит и остались ли зёрна, им не тронутые. Я… – он запнулся. – Как видишь, я один. Не знаю, сколько требуется слов, чтобы ответить на вопрос «кто ты?». Можно потратить часы, пересказывая жизнь год за годом, и если уж на то пошло, ты для меня тоже загадка.

Липа фыркнула.

– Вовсе нет.

– Да. Любой человек – загадка, если ты не читаешь мысли.

– А среди фейрумных бывают телепаты?

– Может быть. Я не встречал.

Лестница вывела их в новый коридор, на сей раз широкий. Старенькие обои в цветочек вздувались пузырями, отходили ближе к потолку, обнажая слой извёстки и серый бетон. На окнах висели тюлевые занавески. В горшках зеленела герань. От гвоздя, забитого над дверным косяком, тянулась бельевая верёвка – пустая, если не считать полосатого коврика в дальнем конце коридора. Там же притулился велосипед с ржавой цепью и снятым сидением. Возле одной из дверей выстроились в ряд банки из зелёного стекла, пара кастрюлек и бидон. Липа будто перенеслась в прошлое – в захламленную прихожую типичной коммуналки.

Из-за угла вдруг высунулась рожица – чёрная, будто измазанная сажей. Белки глаз в изумлении расширились. Игнас приложил палец к губам, и чумазый мальчишка повторил его жест. А через мгновение пропал, слившись с темнотой. Только топоток раздался за поворотом.

– Это Игошка, он безобидный. Всегда молчит, только слушает. Обезьянничает иногда, – Игнас улыбался. – Не знаю, откуда он появился, но сделал бы ставку на юго-восток Африки.

– Так он… – Ну конечно! Ей просто в голову не пришло: Липа не ожидала увидеть чернокожего мальчика. – А почему Игошка?

Игнас пожал плечом.

– Баб-Уля назвала. Она его вроде как… увнуковила.

Он замедлил шаг.

– Тш-ш. Нам сюда.

– А почему шёпотом?

– Услышит, – он кивнул на дверь. – Никакого намёка на старческую глухоту. Ты вряд ли отправишься гулять по Дому без меня, но запомни: к Баб-Уле «на чай» ходить не стоит.

– Почему? Боишься, что она и меня увнуковит?

Он смерил её серьёзным взглядом.

– Я не шучу, Филиппина. Просто не надо, поверь мне.

– Хорошо.