Гамбит смерти

Полезно быстро играть: людей мало, бутербродов много. Кета по цене кита - для людей с хорошей памятью. Ну её... Салатик "Оливье", бутерброды с воронежским окороком в пику напрочь забытому премьеру Рыжкову, стакан томатного сока и - в уголок зала, опять за колонну. Заколонный синдром просто.

Люди постепенно перетекали из турнирного зала сюда, спеша восполнить затраченные силы - не остывшие от перипетий борьбы, розовые, бодрые "вампиры" и бледные, с мелко подрагивающими руками "кормильцы". У "вампиров" аппетит побольше.

Я покачал в руке стакан. И сок нынче другой - без осеннего солнца, без легкой грусти по ушедшему году, так - малокалорийный напиток.

Шумно становится. Прекрасный пол появился. Где мои семнадцать лет...

Умеренно упитанная блондинка шла с подносиком по залу, выглядывая местечко для посадки.

Я прикинул свои шансы. Неплохие: кругом сидят сам-три, четыре, а я - как перс, потерявший букву "т"

Угадал - блондинка ближе и ближе, ресницы вскидываются и темно-голубые, лишенные защитного озонового слоя глаза смотрят на меня.

– Beg your pardon, - я едва разошелся с ней в узком проходе. Свой переход на архаичный английский я отнес на счет чрезмерного волнения, и лишь на выходе из буфета дошло: на карточке, болтавшейся на шее, выведено: "Элис Маклин, Великобритания". Язык и на сей раз опередил мысль.

Ходу, ходу! Иначе сердце не выдержит избытка положительных эмоций.

По лестнице - широкой, парадной, - я спустился в фойе. Редкие любители вяло переходили от монитора к монитору. В углу, вокруг книжного развала, народу погуще. Листают, разглядывают. Даже покупают. Прицениться?

Я подошел к прилавку. Три квадратных метра шахматной литературы. И, рядом - "Камасутра", издание, переработанное и дополненное. Берут активно, жадно. Провинция.

Привидением бродил я по дворцу культуры, скромным вечерним привидением, которого обыватели не только не пугаются, а, напротив, жалеют, относя бледность и худобу на дороговизну продуктов питания.

У кабинки международного телефона - очередь. Кабина новая, оббитая рифленым пластиком "под золото", наискось надпись: "Интернет-телефония. Фирма "Эхо" экономит ваши денежки!" Сэкономить, что ли? Некому мне звонить. Совсем некому.

Вернувшись на второй этаж, я прошел на балкон. Приподнятость над действительностью, соцреализм. Результаты обсуждались спокойно и рассудительно. Первый тур, избиение младенцев. Кому положено - выигрывают, кому положено - проигрывают. Исключения подтверждают правило, один раз и палка стреляет. Главное - впереди.

У них всегда главное - впереди. У них. Раньше и я был - они.

Потянуло ветерком с реки. Какой реки - моря! Видно, приспичило жене головы стать и морскою владычицей, потому и расстарались, превратили речку в окиян.

Дворец культуры стоял на пологом восточном берегу водохранилища, а на высоком западном парил старый город. Трамваи выезжали на длинный-предлинный мост и катили чуть не вприпрыжку, весело позванивая, дразня усеявших парапет рыболовов. Ловите удачу в мутной водице, господа!

Приятный мятный холодок распустился в голове. Альба Регия. Дурманный запах ее струился по морщинам мозга, баюкая, навевая грезы. В полусне глотал я давудин, ловил такси, поднимался в свое пристанище на улице Никольской. Аутоанестезия. Несколько миллионов маленьких серых клеток менялись необратимо, а остальная, пока борющаяся часть мозга отвечала на метаморфоз выбросом внутренних наркотиков-эндорфинов.

Милейшая Зоя Федоровна звала чаевничать, но я, отговорясь усталостью, избежал беседы, звона ложечки о стакан, света лампы. Подушка присосала голову. Отсюда, с кровати, я видел кусочек вечернего неба, темнеющего, меркнущего, и, растворяясь в нем, погружался во тьму и я.

3

Изнутри трамвай звенел не так уж и весело, скорее, истерично-злобно, моськой набрасываясь на заполнившие дорогу грузовики и с моськиным же успехом.

Долгий, до полудня, сон, тяжелый обед в вокзальном ресторане, а в нагрузку и уличные заторы. Я не правительство, дефицита бюджета позволить не могу, вот и трясусь в муниципальном транспорте. Экономлю.

Наконец, трамвай выкатил на мост и понесся вольно, счастливо, стремясь стереть гнусность последнего часа. Вперед, в Москву, в Москву!
– но завернет на кольце и поплетется назад, в убогость настоящего.

Ударившись в философию, я едва не проехал остановку. Опаздываю, ах, опять опаздываю, что скажет герцогиня, бедные мои ушки-усики!

Сей раз жребий швейцарки отвел мне правую, "чистую" половину зала. Публики побольше, и вообще... солиднее. Лишь парвеню вроде меня смазывают картину. Пройдет тур-другой, и все окончательно сядут на свои места.

Молодой боец смотрел укоризненно. Каюсь, каюсь, заставил ждать, часы отмерили четверть часа моего времени. Я уселся, поправил фигуры, придвинул к себе бланк...

... Дубовая, низкая дверь на вершок вросла в плотную селитряную почву. Киркой я долбил, рвал, кромсал слежавшуюся землю, а сзади наползал тошнотворный дым газовой гранаты. Отпугнет на полчаса, не больше, а потом - одна надежда на "калаша", висевшего на груди. Выстрелы со стороны Ивана смолкли, пропал друг, но скорбеть будет время, если сам выберусь. Пара ударов по замку, и путь в погреб свободен. Выложенные известняком стены на удивление сухие, на потолке - паутина, кого они ловят? Свет фонаря упал на стеллаж с брезентовым свертком. Нож трудно распорол ткань, часы на руке пищали, предупреждая о рое рентгенов, и, наконец, тускло отсветил нетронутый ржавчиной цилиндр, маленький, с молочный, бидончик.

Наверху заскрипели петли, похоже, газовый барьер не остановил мертвецов, и я с сожалением отвел взгляд от находки. Ничего больше не имело значения, раз я отыскал ее - атомную бомбу образца одна тысяча девятьсот восьмого года...

...Холодное, мокрое прикосновение перевело во внешний мир - реальный, вещественный, где можно вернуться на прежнее место и застать прежних людей - иногда.

Супротивник отпустил мою руку.

– Я бы хотел, - как-то робко предложил он, - разобрать нашу партию, пройтись по ней вместе...

Я глянул на доску. Да, дайте мне пару деньков, и я отвечу - чья взяла. Может быть, правильно отвечу. Зато со временем вопросов нет: у меня прибавилось двадцать минут, у соперника - просрочка. На тридцать третьем ходу.

– Не в моих правилах анализировать наспех, - я вложил в голос высокомерие всех виденных киногероев. И - удалось, обидел человека. Вот какой я нехороший.

Подходя к судейскому столику, я решился взглянуть на бланк. Почерк чужой - наклон влево, буквы крупные, корявые. Проблемы с чистописанием, ко всему прочему.