Гекатомба

– Должен был встретиться с Михайловой, - догадался Жарков.
– Но его кто-то опередил.

– Видимо, но, в таком случае, возникает другой вопрос: если Осенев ждал Михайлову на Втором Нагорном, почему она оказалась лежащей в коме на дороге посередине Нижнего Нагорного?

– А был ли наезд?

– Был, Миша. Гаишники быстро приехали, рядом находились. Тот, кто сидел за рулем, видать, тормозил так, что колеса лысые остались. Представь, ночь, дождь шпарит, ни черта не видно и вдруг...

– ...навстречу летит Синяя Птица Счастья и со всей дури вмазывается в машину.

– К слову, - посмотрев осуждающе на Мишу, проговорил Юра, - нашлись свидетели, которые слышали визг покрышек.

– Но повреждений у Михайловой нет?

– Нет.

– А не могла она от неожиданности или страха в кому впасть?

– Это какая неожиданность должна быть и как испугаться надо было, невесело усмехнулся Звонарев.
– До полной отключки.

– Ясно. А что говорит Осенев?

– Не скрывает, что Михайлова позвонила ему и попросила о встрече, намекнув на "маняка". Но не более. Его показания подтверждаются словами Горина.

– А до того?

– Показаниями жены - Аглаи.

– Муж и жена - одна сатана...
– задумчиво протянул Михаил. Внезапно взгляд его стал остекленевшим и неживым, он начал что-то бормотать, но тотчас, словно очнувшись от глубокого сна, встряхнул головой, отгоняя сумеречные видения.

– Ты в порядке?
– наклонившись к нему через стол, участливо спросил Юра.

Жарков энергично потер ладонями лицо, взгляд его прояснился, став внимательным и заинтересованным. Лишь на миг Звонареву почудились всполохи страха и пропали.

– Ты точно в порядке?
– он подозрительно прищурился.

– Да в порядке, в порядке, - убежденно ответил Жарков.
– Иногда, знаешь, накатит - сам не пойму, что. Мельком проскочит в голове и перед глазами, а пробую вспомнить - черта с два! Это после той прогулки в лесок началось. Помню, такое творилось - с ума сойти! А подробно - ни фига. Кстати, как поживает наша знаменитость?

– Ты Аглаю имеешь в виду? Вроде, нормально. Ходят слухи, с ней напрямую эсбисты законтачили. Да, - спохватился Звонарев, - есть и другая новость. Гладков попросил в камеру бумагу, кисточки и краски.
– Увидев удивленно взметнувшиеся вверх брови Михаила, поснил: - Теперь он у нас еще и художник. Начальство разрешило, в качестве исключения. Сидит он, между прочим, в одиночке.

– Что же он рисует? Надеюсь, не парадный портрет Шугайло?
– усмехнулся Жарков.

– Я мало в живописи понимаю, - ушел от ответа Звонарев.
– И если откровенно, меня от этого дела порядком тошнит. Хочешь верь - хочешь нет, как поработаю с материалами - голова, будто после хорошей пьянки. Такое впечатление - от бумаг, и тех, запах трупов идет. Как будто не папку листаю, а тело эксгумирую.
– Звонарев обреченно махнул рукой: - Миша, хочется все бросить и убежать. И пусть "делом Гладкова" священники и психиатры занимаются. Они в нем, по-моему, куда больше поймут.

– Психиатры понятно с какого боку. Но священники?

– Хотя бы потому, что о жертвоприношениях церковь многое бы могла поведать. Вообще-то зря ее от государства отлучили.

– Я не пойму, ты, что, решил на старости лет в религию удариться?

– Миша, я просто пытаюсь понять, за каким... какого рожна Гладков с вещами убитых поперся в церковь. Какую он преследовал цель? Зачем, после того, как Осенев выпихнул его через шкаф на соседний балкон, в соседнюю квартиру, которая принадлежала Димкиному другу, да еще и ключ от нее дал, Гладков сам притопал в милицию, узнав, что арестованы сотрудники редакции? Я был в той хате - форменное бомбоубежище. В ней без проблем можно было недели две-три отвисать. Почему он решил сдаться? И вообще, Миша, он сумасшедший, художник, водитель, кто еще там - я не знаю - да кто угодно! но только не тот, кто нам нужен. Это мое твердое убеждение.

– Ладно, успокойся, - осадил его Жарков.
– Пусть он не тот, но тогда почему с его арестом прекратились убийства? Ведь нас ориентировали на то, что должно было вскоре состояться еще одно "жертвоприношение". Но, к счастью, не состоялось. Я не пойму, чем ты не доволен. Доказательная баз есть? Есть...

– Жарков осекся, отметив как внезапно изменился в лице Звонарев.
– Ну что еще?!

– Миша, послушай: когда Гладков явился в управление, всех охватила эйфория. Не спорю, он сам дал, казалось, исчерпывающие показания. Его возили на места, он все четко показал и рассказал. Одним словом, все класс! Ну, положим, с Буровой и Кондратьевым - более или менее ясно, не придерешься. Но в отношении эпизода с Лизуновым всплыл один малюсенький такой нюансик, который может иметь сокрушительные последствия. В день, когда был убит Лизунов, Гладков, оказывается, работал. И у него два сундука свидетелей наберется!

– Как это?!
– изумился Жарков.

– Вот так это!
– зло отрезал Звонарев.
– Проверку проводили практиканты, которые сейчас в управлении на стажировке. Наши, видимо, рассудили: раз сам пришел - все тип-топ. Он буквально "обаял" всех своими подробностями, - с саркастической иронией заметил Юра.
– Вот и вляпались! На дни убийства Буровой и Кондратьева у Гладкова приходятся выходные и алиби он подтвердить не смог. Что касается Лизунова - полный улет!
– как любит говорить Осенев. В 19.24, а именно столько было на разбитых часах Лизунова и это время смерти подтверждается данными экспертизы, Гладков был на маршруте, его видели десятки, если не сотни, человек!

– Почему тогда сразу не всплыло?
– ошеломленно спросил Михаил.

– Думаю потому, что версия с Гладковым всех чудесным образом устраивала, - криво усмехнулся Звонарев.
– Сам пришел, подробно рассказал все и показал. В показаниях не путался. Одинокий. Бывший сотрудник мясокомбината - перекантовывался полгода до армии. Античностью увлекается и это еще мягко сказано. И самое главное - убийства после его закрытия прекратились. А, если верить Кривцову, Аглая предсказывала еще одно. Предсказывала... И вот поди теперь разберись - чертовщина натуральная!

– Ты соображаешь, что говоришь?!
– вскочил Жарков.
– Если это правда, то...
– он не договорил и вновь тяжело рухнул на стул.
– Юра, ты понимаешь, какой вывод напрашивается...

– Я говорил с отцом Иосафом, - не дав договорить, перебил его Звонарев.
– Он хорошо запомнил Гладкова.
– Юра неожиданно рассмеялся. Правда, смех его был с изрядной долей горечи: - Батюшка сказал, мол, на нем печать Бога и, якобы, отмечен он особым даром.

– Юра...
– осторожно и тихо заметил Михаил.
– Юра, если в деле появятся данные об "особом даре", наше управление, от начальника до младшего сержанта, разгонят к чертовой матери! И боюсь, у Ваксберга мест на всех не хватит, кого-то, может быть, и в областную клинику поместят. Ты с кем-нибудь делился своими... своими "откровениями"?

– Помимо "откровений", как ты выразился, существует график движения за тот день, когда был убит Лизунов. Согласно ему, я опросил водителей. Что касается остальных двух дней... Гладков уверяет, будто не помнит, как именно и с кем их провел. Он не помнит. Но зато запомнили его! Члены секты "Свидетели Иеговы"...

– Он еще и сектант ко всему прочему?!

– Да нет, - отмахнулся, поморщившись, Звонарев.
– Они в тот день ходили по домам, лапшу на уши вешали. Я разыскал и парня, и девчонку. Милые молодые люди, но в мозгах - хуже, чем на городской свалке. Но это к делу не относится. Вообщем, почему они запомнили Гладкова? Потому что подняли его с постели. Он был заспанный и никакой. Если верить им, "совершенно не готовый к восприятию истинного слова Божьего". По словам Гладкова, он плохо спит ночами, часто кошмары мучают...