Гекатомба

– Не удивительно, - вставил Жарков.

– Он по ночам предпочитает читать. А днем, если не на смене отсыпаться. Одним словом, иеговисты попытались ему втюхать свое учение, но он, как говорится, был не в форме. При желании мог бы, конечно, как Мальбрук, успеть оклематься, одеться, собраться и, пылая праведным гневом, отправиться "в поход". Но психиатрическая экспертиза подтвердила его вменяемость. И, заметь, проводили ее не только приморские психиатры. А теперь слушай, что получается: нормальный человек, проспавший полдня, поднятый с постели членами "Свидетелей Иеговы", находясь в здравом рассудке и твердой памяти, вдруг ни с того, ни с сего, срывается из дома, несется к черту на кулички, чтобы перерезать глотку представителю Приморской горадминистрации. По-моему, это круто даже для Стивена Кинга.

– Так к преступлениям не готовятся, - согласился Михаил.

– Это, если исходить из его вменяемости. Кстати, а что он говорит по поводу причин, толкнувших его на убийства?

Звонарев неопределенно пожал плечами:

– Да ничего не говорит. Определенный процент неприязни к жертвам в его показаниях присутствует. Но об испепеляющей ненависти и злобной мстительности говорить вряд ли уместно. Обыкновенное отношение простого смертного к представителям властных структур. Между нами говоря, не самым лучшим. Как у всех - ругаем, злимся, порой, проклинаем, но миримся, исходя из принципа: а куда денешься?

Жарков задумчиво потер подбородок и вдруг в упор взглянул на Звонарева:

– Юра, а зачем ты все это рассказал?

– Ну, во-первых, сам просил "не томить", а, во-вторых, как говорится, достаточно и, во-первых. Но если серьезно, мне интересно, какой ты сделаешь вывод.

– Юра, здесь может быть только один вывод.
– Жарков подобрался: - Мы вытянули пустышку. Интересную, занятную, но все-таки пустышку.

– И это значит?

– Это значит, что Жрец до сих пор на свободе...

– ... И надо ждать новых трупов, - безжалостно закончил Звонарев.

– Да-а, - протянул, усмехаясь, Жарков.
– Война - фигня, главное маневры. Опять, черт возьми, маневры! Столько работы и все - псу под хвост. Звонарев, прости меня, но ты скотина... Целеустремленная, талантливая, но все-равно - скотина. А я, как дурак, через столько границ вез тебе баварское, - разочаровано вздохнул Миша, грустно улыбаясь.
– И кусочек грудинки копченной. Настоящей, бюргерской...

В этот момент на столе Звонарева резко зазвонил телефон. Оперы вздрогнули и, не сговариваясь, вполголоса крепко выругались.

– Кажется, началось, - напряженным голосом заметил Жарков.

– А вот тут, ты, Миша, ошибаешься, - поправил друга Звонарев и поднял трубку...

Она медленно провела рукой вдоль плотного листа бумаги. На миг рука, смуглая и изящная, замерла над фрагментом рисунка. Острый луч солнца ярким мотыльком завис над рукой, а затем плавно осел и раплавился в тонком ободке обручального кольца. По лицу слабым дуновением ветра скользнула мягкая, мимолетная улыбка.

– Это рисовал Валера Гладков, - более убедительно, чем вопросительно, проговорила Аглая.

Присутствующие в комнате Михаил Петрович Панкратов, начальник отдела службы безопасности Приморска и его заместитель Виталий Степанович Романенко, обменялись быстрыми взглядами, в которых помимо удивления, читалось явное восхищение.

– Аглая Сергеевна, - обратился к ней Романенко, - вы могли бы пояснить свой принцип угадывания?

– Это, скорее, узнавание, - поправила она.
– Когда человек занят творчеством или иной формой созидания, предмет, который он использует в качестве приложения своих сил, впитывает его душу. Впрочем, процесс разрушения протекает по сходной схеме.

– Вы могли бы отличить, скажем, по рисунку одного человека от другого?
– подавшись вперед, заинтересованно спросил Панкратов.

– Конечно!
– удивившись, воскликнула Аглая.
– Это тоже, что рисунок ушной раковины или отпечатки пальцев. Если мы, люди, имеем столько отличий в физиологическом плане, то, представьте, как отличаются внутренние миры или то, что мы привыкли именовать душой.

Физиология нашего организма в большей степени зависит все-таки от наследственности. Это заложено природой, как необходимость борьбы данного индивидума за сохранение жизнеспособности рода. Что касается души, в этом случае огромную роль, помимо наследственности, играют воспитание, среда, индивидуальное восприятие человеком окружающего пространства, его ощущение времени и себя в нем. Но это настолько долгий и трудный процесс, что постигнуть его в полном объеме вряд ли людям когда-нибудь удастся.

– Как вам удалось с первого раза определить, что картина написана именно Гладковым?
– настаивал Романенко.

Аглая вздохнула и неодобрительно покачала головой:

– Виталий Степанович, я понимаю, вам очень хочется, как бы это помягче выразиться, поставить меня "на довольствие" в вашем ведомстве. Поверьте, я всегда с уважением относилась к людям, профессии которых изначально несут в себе функции щита и... меча - одно без другого вряд ли возможно. Повторяю, с уважением, но не стоит его путать с пониманием и согласием. Это разные вещи. Со стороны вашего ведомства или, если вас это не дискредитирует, - в ее голосе послышалась ирония, - со стороны ваших предшественников, я имею в виду Комитет госбезопасности, были неоднократные попытки склонить меня к сотрудничеству. И вам должно быть известно, что они не удались. Я ничего не имею против нынешнего статуса местности, в которой, в силу независящих от меня обстоятельств, в данный момент проживаю. Но моей родиной навсегда останется Советский Союз, правоприемницей которого принято считать Россию. Вы можете дать гарантию, что никогда не возникнет ситуация, в которой мои способности будут использованы ей во вред? И еще, вы смогли бы отказаться от собственных родителей?

– Я понял, что вы хотите сказать, - с нотками раздражения заметил Панкратов.
– Но стоит ли жалеть родителей, в свою очередь, отказавшихся от собственных детей?

Это был удар ниже пояса и, говоря так, Михаил Петрович испытывал к себе не лучшие чувства, понимая, что подобные вопросы относятся больше ко временам святой инквизиции, у которой, как известно, ничего святого и не было, нежели к более просвещенному двадцатому веку. Но Панкратову в данном случае была предоставлена индульгенция и на куда более иезуитскую линию поведения во время очередной беседы с Аглаей Сергеевной Ланг-Осеневой. Дело в том, что ее способностями заинтересовались в определенных кругах.

На первый взгляд, "определенные круги", как принято их называть, не имели обличья, не склонялись по падежам и многим представлялись неким аморфным соединением, без признаков жизни, видимых и осязаемых форм, без цвета и вкуса. Зато они обладали стойким и особым запахом. Это был запах денег. И не просто денег, а очень больших. Тех самых, которых простой смертный в течение жизни не только не в состоянии заработать, но и представить. И дело не в количестве нулей, эскортирующих стройные ряды идущих впереди цифирек и не в том неподдающемся воображению многообразии, что можно приобрести на эти деньги. Дело в том, что их никто и никогда не держал в руках. Порой кажется, таких денег попросту не существует, а упоминание о них - лишь отзвук, похожий на отсвет далекой, погасшей звезды. И все-таки они есть. Ибо не будь их, откуда бы тогда взяться такому количеству продажных людей?..

Сейчас Панкратов и Романенко пытались купить Аглаю. У них был четкий приказ использовать все имевшиеся в распоряжении средства, чтобы заставить ее согласиться работать на людей, привыкших дышать запахом больших денег.

Услышав последний вопрос и уловив в нем двусмысленность, Аглая, против ожидания, не обиделась, а рассмеялась:

– Михаил Петрович, не пытайтесь интеллигентно шваркнуть меня мордой об стол. Я спокойно отношусь к мысли, что являюсь подкидышем. Смысл в том, как воспринимать себя в данном качестве. У большинства людей при слове "подкинуть" мысленно возникает ассоциативный ряд, в котором доминантой будут картинки с "изображением" кого- или чего-либо, подбрасываемого вверх. Вот с этой мыслью Тихомировы меня и воспитали: слепой ребенок, подброшенный не "под", а - "над" и призванный в мир видеть то, чего не могут другие. Видите, как просто перекроить и придать новизну годами ношенному мировоззрению, если с самого рождения правильно расставить акценты. Так что не пытайтесь достать меня с этого краю, на ваш взгляд, наиболее уязвимого. И не пытайтесь шантажировать.
– Она помолчала, сделав выразительную паузу.
– Вы ведь поняли, что Гладков не является тем человеком, ради поимки которого было приложено столько усилий. Поймите, Михаил Петрович, рано или поздно, но кто-то еще внимательно вникнет в материалы дела. Начнет, как я, соспоставлять, анализировать отдельные детали и факты, обязательно отмечая в них массу несоответствий. Вы держите невиновного человека. Кстати, энергетика его картин лишний раз подтверждает, что он не является убийцей. В них присутствуют смятение и страх, но они вызваны не ожиданием возмездия, а совсем иными причинами.