Генерал Империи
Шрифт:
– Но… – Попытался что-то возразить Милюков, стоявший неподалеку, но осекся и как-то попятился, встретившись со взглядом Меншикова… который смотрел на него как на кусок мяса перед разделкой.
– Вспомни героев минувших дней, – тихо произнес Максим, напевая песню Сколота, смотря прямо в глаза Милюкову. – В подмогу их призови. Всех, кто ушел в пучину морей, стоя по пояс в крови. Всех тех, кто ушел в пучину морей, стоя по пояс в крови. И нет из битвы пути назад, как нет следа за кормой. Сам Один вряд ли рискнет сказать – когда ты вернешься домой. Сам Один вряд ли рискнет сказать – вернешься ли ты домой…. Так крепче воин сжимай топор, врываясь во вражеский строй. Наш ярл неистов в сечи как Тор! Мы вернулись домой!
И вновь расхохотавшись, направился к выходу
– Ну извини. Ребята там уж очень заразительные. Веселые. Никак не отпускает…
Глава 8
1916 год, 5 августа, Петроград
Керенский спокойно работал с документами, пребывая в приподнятом настроении. Это проклятый Меншиков сдох, сгорел в своем особняке. А сколько было слов! Сколько предупреждений не связываться с ним. Даже немцы и те – рекомендовали поступать предельно осторожно, дескать, он вообще не человек и от него можно ожидать всего, чего угодно. А он взял и сдох. Как паршивая собака. Ну как тут не радоваться? Да еще так удобно!
Он уже договорился с министром Внутренних дел и тот готовился дать официальную информацию в газетах о том, что покушение было совершено эсерами-бомбистами. И это не могло не радовать. Ведь одним удачным ходом он устранял опасного оппонента и перенаправлял народный гнев на ставших уже совершенно неудобных вчерашних союзников. И расследование покушения на царскую семью пора заканчивать, назначив тех же виновных. Чтобы посильнее. Чтобы от души их приложить.
Да, республика пока не получалась. Возможно даже придется признать права какого-то из Романовых. Но уж что-что, а Конституционную монархию с резко ограниченными правами суверена получится сделать совершенно точно. И он, скорее всего, войдет в историю, как спаситель Отечества. Сейчас главное – не прозевать момент. Он за вчера уже успел написать целую статью и с десяток заметок в разные газеты, в которых рассказывал о том, какого замечательного человека потеряла Россия, и какие мерзавцы революционеры, совершенно потерявшие край в своей ненасытной жажде крови. Сегодня-завтра они пойдут в печать. К нему уже подключились «лучшие люди России» в своем решительном осуждении «кровожадности сторонников Директории». Так что травля уже началась и скоро грозит стать поистине всеобъемлющей. Они плохие – он хороший. Армия за Меншикова? Так и он за него. Уж теперь-то полиция на его старых союзничков да соратничков спустит всех собак… охотно и радостно. И армия ей поможет. И народ, среди которого Меншиков был весьма популярен. Вот была проблема. Раз – и проблемы нет. Сама издохла.
Александр Федорович довольно улыбнулся и откинувшись на спинку стула потянулся. День грозил стать удивительно удачным.
– Черт побери… – тихо произнес он, – до чего же приятно, когда твои враги дохнут!
С этими словами он встал. Прошелся до шкафа. Достал бутылку виски и коробку с сигарами. Гильотинку. Спички. Пепельницу. Бокал. Разложился на небольшом журнальном столике, что стоял возле диванчика. Плеснул себе виски в тару. Аккуратно обрезал кончик сигары. Пригубил виски. Прикурил. Пыхнул. Посмаковал. Еще раз пыхнул. И, откинувшись на спинку, зажмурился от удовольствия. В такие моменты он особенно любил жизнь и верил в свою звезду.
Вдали послышались частые, быстро приближающиеся шаги. Нервные. Нехорошо. В обычные дни он бы напрягся, но сейчас ему было плевать. У него – все хорошо. Просто отлично!
Рывок дверной ручки. И в кабинет влетает Милюков, вспотевший и совершенно запыхавшийся.
– Он воскрес! – Полным ужаса голосом воскликнул Павел Николаевич. – ВОСКРЕС!
– Что вы несете?! – Скривился Александр Федорович, совершенно недовольный таким началом разговора. – Кто воскрес? Что за бред?
– МЕНШИКОВ!!! – Скрывая на визг прокричал Милюков. – МЕНШИКОВ ВОСКРЕС!!! – После чего сделал три быстрых шага. Схватил с журнального столика едва початую бутылку виски и опрокинув, начал заливать в себя. Глоток за глотком. На глазах ошарашенного Керенского.
– Павел
Николаевич, потрудитесь объясниться. Что произошло? – Спросил он, когда Милюков, отпив с треть бутылки, громко рыгнул и, отшатнувшись к шкафу, сполз на пол. Где и сел с потерянным видом.– Боже правый, да как же это возможно? – тихо прошептал он и истово перекрестился.
– Что возможно? Что?! Скажите уже толком!
– Меншиков… Вы понимаете, Александр Федорович, я своими глазами видел, как обугленный труп этого мерзавца укладывали в гроб. Своими глазами… да… И вот, вы представляете, стою я сегодня на службе на почин его души, как этот мерзавец отбрасывает крышку гроба и вылезает… Скучно ему там было видите ли… СКУЧНО!!!
– Что вы несете? – Покачав головой, произнес Керенский, с жалостью глядя на Милюкова.
– Если бы это все было бредом… Боже! Ну пожалуйста! Пусть это все будет бредом! Молю! – Перекрестился. Грустно взглянул на Керенского. Вздохнул. И продолжил. – Ночью, ближе к утру в церкви случилось что-то странное. Охранник весь белый как лунь и заикается. Говорит – призрак к нему приходил. Вот сознание и потерял. А как пришел в себя увидел ворота храма нараспашку, как входные, так и алтарные. Свечи и лампады потушены все, кроме одной свечи, что у гроба стояла. Чего только человеку не почудится? Я подумал – перепил. Хотя он вел себя очень странно.
– А он был пьян?
– Еще как. В хлам. Едва языком ворочал. Но говорят, он напился уже после. На глазах полицейских.
– Мистика, – покачал головой Керенский. – Впрочем, с Меншиковым ее много. Все вокруг него ей пропитано.
– Вошел я в храм, вызванный полицией. Благо, что ночевал в отеле неподалеку. Стало там сильно свежее. Только от гроба несло по-прежнему. Разве что к запаху горелого мяса добавились еще нотки тухлятины. Все-таки жара стоит. Неудивительно. Зажгли служки свечки с лампадками. Пригласили людей. Начали службу…. И тут как крышка от гроба вверх подлетит! Словно ее какая-то сила неведомая отшвырнула. Чуть людей не зашибла. И Меншиков садится в гробу.
– Прямо горелый? – Скептически поинтересовался Керенский.
– Если бы… если бы… Живой, здоровый и то ли с бодуна, то ли пьяный. Даже в мундире. Как поговаривают – в том самом, в котором сгорел. Только грязный, помятый и пованивает. Все-таки с тела натекло. Хочешь не хочешь изгваздаешься.
– Бред какой-то… – покачал головой Керенский, все еще не веря Милюкову.
– Так вот, этот бред оживший вылез из гроба. Прошел в алтарь. Умылся святой водой. Выжрал бутылку кагора. И, распевая странные песни, отправился на вокзал. Хотел на вокзал. Но я его уговорил хотя бы привести себя в порядок, помыться и передохнуть. Он сейчас в моем номере в том отеле, где я ночевал.
– Вы серьезно?
– Во – слышите? – Сказал Павел Николаевич, подняв указательный палец.
Александр Федорович прислушался – колокола, они звонили. И этот звон потихоньку нарастал, так как подключались все новые и новые колокольни.
– Чудо… это настоящее чудо… человек воскрес…
– Нет, – покачав головой произнес Керенский.
– Да.
– Нет.
– Да.
– НЕТ!!!
– Криком дело не исправишь, – грустно усмехнулся Милюков. – Этот мерзавец взял и воскрес.
– Он был пьян? – После паузы, наверное, в пару минут, поинтересовался Керенский.
– На вид – да, слегка осоловевший. Будто стакан на грудь принял чего крепленого. Песни пел и вообще вел себя несколько буйно. Хотя кто его знает, как должен вести себя воскресший человек?
– Опять… Не может быть… неужели это все правда?
– Что правда? – Напрягся Милютин. – Что опять?
– Во время первых переговоров о перемирии немцы передали мне досье на Меншикова. Там много что было написано странного, похожего на бред престарелого опиумного курильщика или больную фантазию ополоумевшего. Например, они писали, что на поле боя под Танненбергом все, кто видел его в первый раз, будто бы отмечали помятый вид формы и состояние, словно после вчерашнего. Только не грязный, а просто извалявшийся в пыли. Но первый, кто его увидел, говорил, будто бы тот из траншеи вылезал.