Генерал Раевский

— Пики к бою! — подал генерал команду и первым помчался в сторону неприятеля.

Вслед за лейб-казаками понеслись в атаку два других полка: лейб-уланский и бугский казачий. Французы были смяты и отброшены к лесу.

Наполеон, наблюдавший схватку из леса, пришёл в бешенство. Он приказал направить к дороге подходившую дивизию генерала Жюно, чтобы оттеснить русскую кавалерию и выйти к Валутиной Горе.

Однако сделать это было непросто. Спешившиеся казаки и уланы поражали огнём неприятеля, не позволяя тому приблизиться.

Наполеон подозвал адъютанта:

— Передайте Жюно, что при таких успехах ему не носить маршальских эполет.

Выслушав адъютанта, мечтавший о маршальском звании генерал бросил в атаку все силы, которыми располагал.

Французы шли по кочковатой, покрытой мохом равнине, проваливаясь в трясину. Сзади их подгоняли командиры, а впереди по ним вели губительный огонь русские стрелки.

Русские стояли насмерть. Впрочем, отступать им было некуда: позади простиралось болото. Командир распорядился передать приказ: «Исход для нас один: одолеть врага или с честью умереть». Он не знал, что у Валутиной Горы французам удалось окружить бригаду Тучкова, а самого генерала пленить.

В сумерки в расположении отряда невесть откуда появился мужик.

— Кто таков? Как сюда попал? — набросились на него солдаты.

— Из Заболотья я. Местный.

— Так тебя ж, дурака, подстрелят! Зачем пришёл?

— Дак вас же выручать. Кругом-то твань!

— Болота, что ли?

— По-вашему — болота, а по-нашенски — твань. Без меня вам отсюда не выбраться.

— И тебе известна дорога?

— А то как же! Не знал бы, не пришёл.

Они начали отход в полной темноте. Дорога была тяжёлой, местами приходилось идти по зыбкой трясине. Лишь под утро отряд вышел из болот.

— Ну, спасибо тебе, братец, за помощь. Спасибо за выручку, — благодарил мужика генерал. — Как же твоё имя?

— Иваном звать. Иван Заболотнев. У нас тут все так прозываются... Заболотные.

Накануне Великой битвы

Вечером из Царёва Займища в штаб Раевского приехал командир 12-й пехотной дивизии генерал-майор Васильчиков.

— Есть новость, — объявил он, входя к Николаю Николаевичу. — Прибыл новый главнокомандующий!

— Кто же? Уж не Кутузов ли?

— Он самый!

О необходимости замены Барклая-де-Толли говорили давно. Возмущались столь долгим отступлением и уклонением от генерального сражения. Высказывалось, что, мол, иноверцу Барклаю ничто русское не свято. Называли много кандидатов: и Беннигсена, и Багратиона, но более всего склонялись к назначению Кутузова.

И как ни уважал Раевский Барклая, однако симпатии к Кутузову брали верх. Он знал его ещё со службы в Екатеринославской армии Потёмкина и позже слышал о Кутузове лестные отзывы, как об умном и весьма осторожном военачальнике, который умеет в сражении выждать, чтобы в удобный момент ударить наверняка.

— А видеть Кутузова не довелось?

— Лицезрел, когда он вместе с Барклаем прикатил на квартиру. Тяжело ему будет: лет-то много, да и с тяжкими ранениями он.

Кутузову было под семьдесят, и не единожды он был ранен. Одна турецкая пуля пробила ему левый висок и вылетела в правый глаз, вторая, попав в щёку, вышла в шею. Поэт Державин по этому поводу писал: «Смерть сквозь главу его промчалась, но жизнь его цела осталась!»

— А о сражении что говорят? — расспрашивал Раевский Васильчикова.

— О нём тоже идут разговоры. Намерение такое, чтобы дать его в ближайшие дни. Толь уже носится с картами, что-то рассчитывает, рисует.

Полковник Толь исполнял должность главного квартирмейстера армии, ведавшего делами подготовки сражений.

— Ну наконец-то, — вздохнул Николай Николаевич. — А для нас-то готов приказ?

— Ермолов объявил, что завтра уйдём к Шевардину.

Ночь была неспокойной. Неприятель в нескольких местах пытался обойти выставленные пикеты, но каждый раз нарывался на дозоры, поднимал стрельбу.

К полудню авангард достиг Царёва Займища, где находился штаб 1-го Кавалерийского корпуса. Однако войск там не оказалось.

— Все, все ушли, — сообщили жители. — С утра тронулись.

Вопреки намерению дать сражение вблизи Царёва Займища, Кутузов вдруг распорядился отступить.

— Ну вот! И новый главнокомандующий боится Бунапарту, — слышалось в солдатских рядах. — Так, гляди, и до Москвы дойдём...

Умчавшись с адъютантом вперёд, командир кавалерийского полка полковник Доронин нашёл штаб корпуса в Гжатске.

— Где генерал? — спросил он гусара, нёсшего от колодца воду.

— А там вот, — кивнул тот на рубленую избу, подслеповато глядевшую тремя окнами.

Генерал Уваров встретил полковника Доронина официально. Выслушав рапорт, он, не приглашая сесть, степенно прошёлся из угла в угол. Кроме него, в комнате находился ещё незнакомый подполковник: худой, с жидкой чёлкой, носатый. С одного взгляда Доронин признал в нём иностранца.

— Признаться, полковник, я доволен, что ваш полк прикомандирован к корпусу, — сказал Уваров.

Ему было лет сорок. Среднего роста, с шапкой чёрных волос, густыми бакенбардами, он выглядел по-гусарски щеголевато. Блестели начищенные сапоги, расшитый позументами мундир плотно облегал его сильное тело. Тонко позванивали серебряные шпоры.

— Велики ли в полку потери?

— Как им не быть? В каждом эскадроне по три четверти состава.

— Тогда ваш полк в моём корпусе будет шестым. И ещё в корпусе имеется артиллерийская батарея о шести орудиях. Так что сил для победных действий достаточно.

— Слышал, что главнокомандующий принял решение о генеральном сражении, — осторожно поинтересовался Доронин.

— Совершенно верно. Скажу больше: уже избрано место, и вроде бы князь Кутузов выехал рекогносцировать его.

1-й кавалерийский корпус, следуя в колонне главных сил, составлял резерв Кутузова.

— Вы незнакомы? — спросил Уваров и представил сидевшего за столом иностранца: — Квартирмейстер корпуса подполковник Клаузевиц, прошу любить и жаловать. А это полковник Доронин.