Гений

Ба-бах! Перед Йогитой на стол грохнулся галлоновый — на четыре литра — кувшин из красновато-коричневой глины.

— Попробуй этот! — пояснил Миха.

— О, другое дело, — обрадовалась хозяйка, — А то эти крошечные бутылочки, чувствуешь себя, как в какой Западной Европе, где на всем экономят. Сейчас всем разолью!

Поднявшись с кресла, она наполнила новые, заново созданные, раза в три большего размера бокалы и поставила перед нами, а потом опустилась обратно в свое кресло. Вообще-то, я немного удивился, поскольку она легко могла пролевитировать кувшин, куда хотела, но с другой стороны, видя как она не просто встает и садится, а как будто просто перетекает без малейших усилий из формы в форму, можно было поверить, что это ей ничуть не сложнее, чем воспользоваться левитацией.

— Йогита, если уж мы так любим делиться информацией, — начал я, — то как это получилось, что все остальные боги предыдущие реинкарнации не помнят, а ты помнишь?

— Во-первых, для тебя Гита, не забывай, а то опять еще выкать начнешь. А насчет памяти про реинкарнации, — вздохнула она, — да, помню. Работа у меня такая. Ведь потеря памяти о прошлых инкарнациях для чего нужна? Чтоб быстрее к изменениям в мире адаптироваться. А моя роль, наоборот, не адаптироваться, а одну из древнейших моделей общества хранить и при необходимости вытаскивать на свет божий, стряхивать нафталин и активировать. Так что, мне забывать, наоборот, категорически не положено, и нововведения, если они за пределами способов вести военые действия, не принимать.

— Это как?

— Я богиня войны и ночи по необходимости, а так ведь я — кооперативная модель человеческого общества. Она же самая древняя модель человеческого общества. Просто, так уж выходит, что она нужнее всего, когда плохо, когда страшно и темно, вот и вышло — войны и ночи. Потому что тогда, когда страшно и темно, только я и могу помочь.

— Модель общества?

— Да, а ты как думал? Или просто не понял, что такое модель? Сам смотри, любое человеческое общество основано на том, что люди работают вместе и не разбегаются, правильно? А соответственно, модели общества основаны просто на ответе на вопрос: почему они не разбегаются, а работают вместе? Моделей таких всего три: кооперативная, императивная и сервитьюдная. Кооперативная — это когда все друг другу помогают, а не разбегаются, потому что в одиночку просто не выжить. Это как раз моя, самая древняя. Императивная — это классическая библейская модель общества с пастырем, собаками-сторожами и стадом овец. По сути, это когда волки, сбившись в стаю, ту самую кооперативную модель, начинают пасти овец ради шерсти и мяса, и наружу их не выпускают. Отсюда и название — императивная, потому что в таком «обществе» силой удерживают. И третья модель — сервитьюдная, это когда овец не только стригут и забивают на мясо, но еще и помогают им той же шерстью и мясом, так что теперь овцам, даже несмотря на стрижку, в большинстве своем становится просто выгодно по-прежнему быть в стаде. Тут уже овцы начинают сами себя пасти. Все современные общества именно так и устроены. Пока понятно?

Я молча кивнул головой. Миха дегустировал нектар и не вмешивался.

— Вот на этом моя кооперативная модель общества и построена. Все вместе, потому что поодиночке не выжить. Каждому индивидууму выгодно быть в племени. А племя коллективными требованиями не злоупотребляет. Все вместе еду ищут. Все вместе от врагов защищаются. На этом и держатся. Сбиваются в более-менее стабильные пары, но никакого имущественного наследования, семьи и брака просто нет. Не нужно. Точнее, все племя — это и есть семья. Имущество все общее. Дети все общие. Пока младенец, у кого есть молоко — кормят. У кого есть время — присматривают. У кого есть чему учить — учат. Потому что если чужого не покормишь, не присмотришь и не научишь, то и твоего, если тебя сьест леопард, некому будет кормить и учить. Так и живут вместе, потому что порознь — не выжить. Это и есть кооперативная модель человеческого общества, основанная на групповом выживании.

— Просто коммунизм какой-то, — хмыкнул я, — чего ж все так не живут?

— Коммунизм и есть, — кивнула согласно Йогита, — первобытный. А проблема та же, что и с обычным коммунизмом — не масштабируется. Семья так может жить запросто. Группа до дюжины человек тоже. Дальше уже шероховатости начинаются, несправедливости. А на уровне сотен и больше человек все разваливается.

— Извини, так а зачем эта модель, если она такая не масштабируемая?

— Как зачем? Да потому что это — единственная модель, которая на самом деле работает. Люди эволюционировали с ней, они именнно для нее и приспособлены, и ни для какой другой. Задумывался, что такое «справедливость»? Это как раз нормы поведения именно в кооперативной модели общества. В генах прошитые, даже у некоторых обезьян есть. Какую-нибудь честь воина или выполнение законов нужно воспитывать, а это — от природы. То есть, можно воспитать так, что человек будет нарушать справедливость, а то и гордиться этим, но знать, что это делает, будет точно, это — врожденное. Вот для таких у нас как раз развеиватели демонов на реинкарнаторах. Потому что такое поведение любое общество разрушает, а другие виды общества и так очень в меру стабильны.

— Это как? Есть же множество стран с историей в несколько веков, — возразил я.

— Несколько веков! — фыркнула Йогита, — А кооперативной модели не первый миллион, она работала еще до того, как человек эволюционировал в человека. Потому и прошита в людях так глубоко. И каждый раз, когда плохо становится, к ней и возвращаются. С императивной моделью обычно одно из двух случается: либо овец нахапывают слишком много, а ведь число «волков» ограничено кооперативной моделью, так что слишком перебрать с числом овец не работает; либо сами «волки» плодятся в таком количестве, что кооперативная модель в ядре уже не выдерживает, и им приходится дробиться на более мелкие стаи. Так, кстати, феодальная раздробленность Руси и Западной Европы случилась. А с сервитьюдной моделью проблем с масштабируемостью нет, могут расти неограниченно — так и Римская Империя была устроена, и Британия, и Россия, и Китай, и США, и еще много кто еще. Но у них свои проблемы — паразиты. Каналы перераспределения «шерсти овец» быстро забивается паразитами, после чего модель начинает сбоить, поскольку ее основы перестают работать. Она ведь работает на том, что гражданам что-то от общества перепадает, а если всё паразиты сжирают — то это достоинство исчезает. Попросту, гражданам становится непонятно, зачем им быть частью такого общества, если они ничего с этого не получают, а какие-то мерзавцы на этом жируют. И когда все ломается, тут-то люди — те, что потом выживут, опять сбиваются в небольшие группы с кооперативной моделью.

— Семьи, что ли?

— Ну, да.

— Надо же, научное обоснование семьи и брака…

— А при чем тут брак? — удивилась Йогита, — Семья — это дяди, тети, бабушки, дедушки, все друг другу помогают, а у брака единственная полезная функция — это прием в семью, да и та в древности не требовалась. Но только в настоящей древности. А потом появилась собственность и брак. Моногамный, полигамный — неважно. Важно, что группа откалывается от племени, и начинается «это — мое, это — твое, это опять не твое!» А то, вообще, до полной дури доводят, женщину тоже собственностью считают, как скот — для работы, молока и секса. А ведь не работает это между женщиной и мужчиной. Легко видеть на стыке культур. Как в Риме про северо-восточные провинции типа Паннонии говорили: «Трахают своих овец, а когда посмотришь на их женщин, понимаешь почему.» Бывает, забьет какой народец своих женщин до положения скота, а потом сталкивается с другим народом, и на своих неподнимающих глаз резиновых зин даже не смотрят гордые хранители традиций, а все больше бросаются как дикари на нахальных и самостоятельных в мини-юбках.

— У нахальных в мини-юбках прописка в Москве и нету братьев, готовых защищать и мстить, если мы говорим об одном и том же, — ответил я.

— С каких это пор настоящего мужчину останавливало наличие братьев? Или терзали намерения, которые могли бы не понравится братьям? — ответила вопросом на вопрос Йогита, — А если мужик, увидев женщину, опускается до уровня подонка, значит что-то не в порядке как раз с его женщинами.

— Резко, — заметил я.

— Зато по делу, — отрезала она, — Я ж этой русско-кавказской трагикомедией уже не первый год занимаюсь, вон она мне где, — и Йогита энергично провела указательным пальцем поперек горла, показывая как ее эта тема достала, — Вон, и миссия в R66 сегодня вечером тоже по этой теме. Старо, как притчи царя Соломона. Типичный конфликт культур и смещенная выборка. Насчет культур, знаешь, как у кошек с собаками — если собака поднимает переднюю лапу, значит выполняет команду «служи», а если кошка — то сейчас цапнет, если собака виляет хвостом — значит хочет понравится, а если кошка — то сейчас прыгнет. И вот смотрит пес на кошку — та и лапу подает, и хвостом виляет, значит рада поиграть, а как сунется — когтистой лапой по морде! И за что? Причем без предупреждения, а так хвостом виляла! Разные у них языки, и одно и то же вроде длины юбки означает совсем разные вещи. Вот и прочитать друг друга не могут. Так и у равнинных с горцами. Даже не русских с кавказцами, а именно у равнинных и горцев. Как у оседлых лесных и кочевых степчаков когда-то. Всегда так было.

А главное — смещенная выборка. Кого москвичи с Кавказа видят? Да тех, кому дома места не нашлось. Сам посуди, зачем приличный человек в Москву поедет? И вот, по таким обо всех и судят. А кого эти приехавшие видят? С ними, при их репутации, приличные женщины дело иметь будут? Вот и видят в основном всяких прости-господи, и в свою очередь тоже по ним обо всех русских судят. Вот и получается опять — римская Паннония.

Я только продолжил смотреть на нее, приглашая пояснить.

— Ну, сам представь, — продолжила она, — прилетел ты, или Михаил в какой-нибудь Амстердам, приехал на электричке на вокзал и пошел в сторону королевского дворца и музея мадам Тюссо. Пошел не по Damrak, а чуть правее, подворотнями, по Hasselaerssteeg и Nieuwendijk, популярно известным, как квартал красных фонарей, также известным своими кофейнями, где марихуану до недавнего времени законно курили. И вот идешь там и видишь проституток, причем с первого взгляда понятно, что проститутки. Ты что, бросишься с ними договариваться или, того хуже, хватать их за руки и тащить в подвортню? Нет, конечно. И тебе, и Михаилу это не нужно — вам за любовь приплачивать не требуется.

— Гусары денег не берут! — вставил Миха в ответ на брошеный на него взгляд, и мягко отсалютовал бокалом, за что немедленно получил брошенной подушкой, которую тут же поймал и пристроил себе под голову.

— Так, о чем это мы, — вернулась к теме Йогита, — Сравни, приезжает мужик в большой город и начинает ко всем женщинам на улице приставать, мол, они ему все проститутками кажутся. Ну, и что это о нем говорит? Какая разница, какие они юбки носят? Если ему так нужна продажная любовь, то кто он сам, если непродажной не удостоился? Или потенциальные возлюбленные у него такие, что только на безрыбье можно позариться, или мать, которая так воспитала, что с ним ни одна иметь дела не захочет, если не полная идиотка.

— А может у них наследственность плохая, — ответил я, подыгрывая в стиле полного придурка.

— Смеешься? — понимающе кивнула Йогита.

— Лех, это и правда не смешно, — влез Миха, — сам же знаешь.

— Знаю что? — решил не униматься я.

— Что генетика у людей имеет практически нулевое значение, — ответил Миха, — по крайней мере, на уровне национальностей. Извини, отличить по генам русского от кавказца ничуть не проще, чем еврея от араба… или кавказца от араба, или еврея от русского, неважно.