Глазами сокола

Точно сказка какая-то!

Глава 10. Полдень третьего дня

Утро следующего дня преподнесло новый сюрприз. Нет, королевна всё ещё была человеком (не считая птичьего клёкота то и дело всё ещё раздававшегося меж слов девушки), дело было в другом. Сириус, спавший на кухне в эту ночь, проснулся от звуков шагов. Он спал чутко по своей охотничьей привычке, а она совершенно не умела двигаться бесшумно. Открыв глаза, он увидел, как девушка с валенками в руках и полностью одетая пытается добраться до входной двери. А ведь вчера Сириус сказал ей, что не стоит выходить из дома до поры до времени. В отличие от королевны, Сириус мог приблизиться к кому-то так, чтобы не выдать себя ни шорохом одежды, ни скрипом половицы под ступней. Он встал у неё на пути (и королевне показалось, что он появился из ниоткуда) и загородил дорогу прежде, чем девушка до конца поняла, что происходит.

– Ты обещала не показывать, – заметил Сириус.

Он и сам был удивлён, сколько укора было в его голосе. Девушка не смотрела на него – её взгляд был прикован к собственным пальцам ног, скрытым вязаным полотном серых носочков. Сириус, было, подумал, что так она признаёт свою вину…

– Я ничего никогда не обещала охотнику, – ответила она, и слова ей давались с трудом, – охотник пытался приказать.

Каждое слово её было произнесено медленно и с нажимом, порой, она запиналась, силясь остановить стремящийся наружу птичий клёкот. Можно было подумать, что девушка сердита, но это было не так: напряжённость её голоса была связана лишь с неимоверными усилиями, которые она прилагала, чтобы произнести хоть одно людское слово, да ещё и не народном языке северных торговцев. Сириусу вдруг стало жаль девушку, но к тому же внезапная досада родилась в его сердце, и он не мог понять, какие именно порывы движут им в этот момент. А на лицо её упали светлые пряди, скрывая и губы, и глаза. Сущий ребёнок, ребёнок, который охотнику не доверял, но вынужден было оказаться под его опекой. К тому же (и теперь Сириус злился на себя за то, что не понял это раньше), она и вправду не давала обещаний! Ни вчера утром, когда он уходил, ни вечером, когда он сказал, что её появление на улице вызовет много вопросов даже не смотря на то, что в Луро множество путешественников. То ли из-за проблем с её речью, то ли ещё по какой-то малопонятной причине (и он подозревал, что здесь и вправду есть-что-то, что он неизбежно упускает), он не только не спросил её мнения, но даже не дождался, когда она и вправду ответит ему обещанием на просьбу. Будто то, что он выходил умирающую птицу и купил тёплую одежду замерзающей девушке, давало ему право повелевать ею. А ведь она, к тому же, и не просила его ни о чём. Сириус считал себя разумным человеком, но теперь вёл себя как глупец. Отчего он вдруг превратился в самодура и тирана? Да так ловко, что и сам это не заметил.

– Доброе утро, милые, – раздался голос хозяйки из дальней комнаты. Та уже по-праздничному одетая спешила к ним. Сириус вежливо поклонился ей, а девушка искренне улыбнулась. Почему-то и это задела охотника. А тем временем, хозяйка по-своему объяснила происходящее…

– А вы решили прогуляться, как погляжу! Молодцы! Ночь была мутная, а как иначе, когда небо-то пляшет! Юным барышням вообще сидеть взаперти вредно: раньше старятся… Не хмурься ты так, Сириус! Люди и сами придумают, как объяснить кто наша девочка такая…

Так и вышло, что Сириус в этот день и сам не заметил, как стал сопровождающим королевны на прогулке. Он был вынужден ходить меж лавок под руку с едва державшейся на ногах девушкой. Она мало говорила: охотник просил её, действительно по-настоящему просил. И королевна ответила, что согласна: саму девушку пугало, что в речь её то и дело вплетаются птичьи звуки. Но ей, похоже, и не нужно было слов: открытый взгляд и милая улыбка творили чудеса! И мрачные северные торговцы и ремесленники преображались! Она очаровывала их одним своим взором не хуже, чем искусная волшебница, и те дарили ей сладости и ленты для волос. В конце концов, Сириусу пришлось купить корзину для подарков, которую сам в результате и носил… А она радовалась по-детски, как-то отвратительно невинно, обезоруживающе, будто в тот момент, когда её одаривали очередной безделушкой или привечали приятным словом, все беды мира переставали существовать! Радовалась она и прочим, казалось, незначительным вещам: солёному ветру и по-весеннему холодному солнцу. Тому, как привыкла ходить в необычной для неё обуви, толпе, полной разных незнакомых лиц и диковинных наречий. И она совсем не привлекала столько внимания, сколько по опасениям Сириуса Селеста могла привлечь: Луро был городом, в котором проезжих незнакомцев было предостаточно…Только, пожалуй, распущенный пряди медовых волос вызывали у прохожих недоумение: кем была эта девушка с кожей слишком тёмной для северянки и волосами аристократки? Может, внебрачной дочерью какого-нибудь князя или лорда? Или законной наследницей, скрывавшейся в Луро от многочисленных врагов своей семьи? Люди видели в их паре слугу и северную леди, – эмоциональную и юную, но (как и положено) златовласую и немногословную. Поэтому Сириус и сделал то, что сделал: завёл её в магазин иноземных диковин и купил первый попавшийся гребень. Это было искусное изделие, украшенное эмалью и алым камнем, название которого не знал даже сам торговец. Два серебристых дубовых листа будто создавали над ним покров, оберегая свою драгоценность. Девушка безропотно заколола волосы, беззвучно благодаря охотника этим жестом. И в лице её было что-то такое, отчего Сириус стал подозревать, что она истолковала это жест по-своему.

Они вернулись позже, чем рассчитывал охотник, и сумерки стремительно опускались на город, а потом и танцующие огни заняли своё место на потемневшем небосводе. Сириусу не спалось в ту ночь. Его тянуло на улицу, будто просторная кухня хозяйки стала ему мала. И он поддался этой тяге, хоть и было принято в подобные ночи плотно закрывать двери и окна… На улице было холодно, но голубой свет двойной луны ярко освещал покрытые ночным пологом дома. К удивлению охотника, не один он не спал этой ночью: в его комнате были открыты ставни. И теплящийся огонёк свечи выхватывал из темноты фигурку девушки, сидящую на подоконнике. Сириус смотрел на неё завороженно, как на что-то потустороннее, непонятное, непривычное… И вдруг, она посмотрела на него не таясь впервые за этот день. Их взгляды встретились, и даже ночной полумрак не препятствовал им. Но она отвернулась – и чуда будто и не было. А ведь на какой-то короткий миг событие это действительно показалось чудесным…

Утром девушка была мрачна и почти не улыбалась, вопреки обыкновению. Она отказалась идти на прогулку, а в полдень, когда все трое обитателей дома собрались на хозяйской кухне, она вдруг подскочила со своего места. Из уст девушки полился непрерывный клёкот, будто она хотела сказать о чём-то, но не могла собраться, чтобы подобрать слова. Вид у неё был напуганный. А потом вокруг королевны сам воздух стал каким-то осязаемым и плотным, и будто пух и перья закружили её в вихре. И вот там, где стоял человек, птица расправляет свои крылья, неловко пытаясь сохранить равновесие.

– Бедное дитя! – воскликнула Мельба.

Она притянула заколдованную королевну к себе, баюкала её точно мать заболевшего ребёнка, и плакала. Сириус отвернулся. Он не нашёл в себе сил смотреть на них. А ведь охотник никогда не считал себя слабым…

Глава 11. Безымянная королева

Королева Мирида не была святой, но была праведницей. Это, к огромному неудовольствию рыжеволосой женщины, ныне восседавшей на соколином троне, спасло её в день, когда Бриан Безотцовщина платил по счетам. И проклятье, которое должно было прервать земное существование Мириды, сработало не полностью.

Отчасти заклинательница сама была виновата в том, что случилось: надо было чётче формулировать слова клятвы! Сердце истинной королевы действительно остановилось ещё до восхода солнца, но жизнь её далеко не была прервана. Теперь Мирида не была человеком, так же, как и иным живым существом, по жилам которого текла кровь, а в груди билось тёплое земное сердце. Человеческий облик бывшей королевы канул в небытие, но сама она была всё ещё здесь, сильная, как никогда. И ласточка не могла ничего с этим поделать.

А почему же ласточка? Почему нам не начать называть её иначе? Но вот как?

Очень давно её настоящее имя стало одним из тех слов, которые не стоит произносить никому. Оно уже много столетий не было сказано, спето или записано. Даже сама женщина опасалась его говорить. Порой, правда, когда она оставалась наедине с собой в тишине и темноте комнаты, которую считала своей, особенно, если в комнате было зеркало, её неумолимо тянуло произнести его, хотя бы шёпотом. Может, чтобы проверить, помнит ли она его сама, способны ли её губы произнести это короткое слово, звучание которого ныне было под запретом? Как бы то ни было, ласточка не страдала оттого, что называли её по-разному. За её жизнь ей было дано множество имён. Особенно по душе ей было то, которое три сотни лет назад дал ей шаман одного дикого и немногочисленного народа. Он встретился ей на одном отдалённом остове, который Листурийские мореплаватели нанесут на карты ещё не скоро. По своему невежеству, но видно додумавшись, что ни один мир не может появиться без сил могущественных и потусторонних, они приняли её за богиню. И назвали её словом, которое на их наречии (а ласточка понимала все языки этого мира и несколько из миров соседних) означало «Мерцающая Тень», как та жутковато-таинственная, что обретается каждым предметом вблизи пылающего костра.

Были и другие имена, но, как и многое, они быстро ей надоедали. Даже раболепные идолопоклонники, падавшие ниц сразу же, стоило ей появиться на маленьком южном острове у самого кончика континента, однажды, совсем наскучили. И сегодня проезжающий по счастью мимо путешественник, что откроет остров для всего мира, с лёгким разочарованием отметит, что он необитаем: лишившись возможности видеть земное воплощение своего божества, наивные дикари перестали есть, и вскоре, маленький народ так и остался не открытым.

Вам покажется, что ласточка была жестокой, и вы будете правы. Однако, мучения смертных существ сами по себе не приносили ей радости, так же, как и не вызывали сочувствия. Живя на земле слишком долго, она перестала радоваться этой бесконечной, ни к чему не ведущей жизни. Оттого она и придумывала себе новые увлечения, порой менявшие судьбы множества людей, как и случилось теперь с Эстеврийцами. Хотя далеко не всегда её цели были столь важны для истории мира. Ведь, к примеру, её прошлым развлечением была жизнь в облике маленькой птички, в котором она пробыла ровно одно человеческое поколение. Теперь же ласточка планировала для себя новую роль: доброй и щедрой королевы.