Город Последний

Думаю, не затеяно ли всё это торжество ради меня, и иду дальше.

Улица называется «Красной» и действительно такова: красный кирпич стен, порыжелые от ржавчины железные крыши, на деревянных дверях и ставнях висят грозди сухой рябины.

Красная улица, если верить карте, пересекается с Фельдшерской. Прохожу небольшой импровизированный рынок (в деревянных ящиках – сверкающая чешуёй мелкая рыба, присыпанная солью и сухими травами, маленькие мороженые яблоки, чёрный хлеб) и выхожу на Фельдшерскую.

Улица начинается с мрачного закопчённого здания с сухим палисадником и чугунной оградой. На двери белая табличка с чёрными буквами – «Больница». Под неё заложено несколько ветхих желтоватых листков, дрожащих на ветру.

Сворачиваю, прохожу мимо. Следующий дом оказывается пронумерован седьмым. Мне нужен пятый. Оборачиваюсь – позади больница. И на торце действительно висит табличка «5».

Почему здесь располагается редакция «Искры»? И почему улица начинается с пятого дома?

Иду обратно, прохожу через палисадник, неуверенно стучу в дверь. На жёлтых листках за табличкой выцветшие чернила, мелкий убористый почерк. Дверь молчит так определенно, что становится совершенно ясно: она заперта, а дом пуст.

Выйдя за ограду, я сворачиваю папиросу и закуриваю. Сверяюсь с адресом: Фельдшерская, дом 5. Окна больницы темны, карнизы завалены прошлогодними листьями. Докурив, иду обратно и, пробираясь через ломкий и сухой кустарник палисадника, обхожу дом. Позади больницы – маленькая площадка, которая обрывается над сырой низиной, заросшую ольшаником. Земля в несколько слоев покрыта прошлогодними палыми листьями, совсем рядом журчит канал.

«Искра» здесь. Обитая железом маленькая полуподвальная дверь, на которой висит всё та же белая табличка с чёрными буквами: «Искра. Объединённым фронтом рабочих ударим по эксплуататорам!».

Ниже от руки приписано: «Рекламные объявления недорого».

Стараясь не думать, что во времена больницы располагалось за полуподвальной дверью, спускаюсь по ступенькам и стучу.

Мне открывает молодой плотный мужчина с приятным лицом и уютными пушистыми бакенбардами, за его спиной ярко горит электричество.

– Здравствуйте, – говорю.

– Здравствуйте. Вы по поводу рекламы?

– Нет. Меня зовут Артём Луниш, я журналист. Ищу работу.

– Аа, – грустно сказал он. – Всех местных журналистов я знаю. Застряли здесь?

– Ага.

– Проходите, я тут один.

Он уходит, я иду за ним и думаю, что хорошо бы здесь остаться, даже если платят совсем мало. Приятный парень, из тех, кого я понимаю. Иногда это сразу чувствуешь.

Подвал ярко освещён двумя электрическими лампочками на голых проводах. Интерьер состоит из двух деревянных столов с письменными машинками, стоящих на полу коробок с бумагой и больничной каталки – на неё сложены дрова. Рядом буржуйка, труба от неё выведена в форточку. Из-под решётки еле виден красноватый отсвет тлеющих углей. В дальнем углу – типографский станок. С первого взгляда видно, что сломанный.

– Возьмите стул от того стола и садитесь, – приглашает меня хозяин.

Сажусь. Гляжу на плакат над столом – на лаконичном красном фоне, даже без линии горизонта, жёлтый полукруг встающего солнца.

– Меня зовут Отто, Отто Грюни, – представляется он.

– Артём Луниш, – ещё раз представляюсь я.

Он неуверенно вертит в руках карандаш, ерошит руками свои роскошные бакенбарды.

– Давайте издалека начнём. Как вы приехали в Город?

Про себя вздыхаю – история с моим последним работодателем неприятная. Ещё решит, что меня сюда сплавили, как совсем негодного.

– Я работаю… работал на Гамбургскую пароходную компанию. Писал туристические обзоры. Работа была неплохая, много успел повидать. Последним заданием были тексты о Городе – общая информация, достопримечательности, нравы местных жителей…

– Нравы местных жителей? – с интересом переспрашивает Отто.

– Да… Вот так я и оказался здесь. Почему так получилось и зачем они это сделали – я не знаю.

– Ясно, – после секундной паузы ответил он. – У меня похожая история. Только всё случилось одиннадцать лет назад. Направили меня организовывать тут ячейку… А дальше всё сложилось так, что вместо ячейки появилась «Искра».

Прикидываю, сколько ему было одиннадцать лет назад. Шестнадцать, семнадцать? Самое большое – семнадцать.

– Итак, вы писали туристические обзоры. Значит, в рекламе разбираетесь.

– Более-менее.

– Хорошо. У нас есть два, даже три направления. «Искра» выходит в двух вариантах: еженедельный общегородской листок и местный журнал раз в месяц. Местный – это на Заречье, вот этот район, – ловит он мой недоуменный взгляд. – Журнал вы наверняка не видели, а с листком уже знакомы?

– Да. Он показался мне милым. Забавным.

– Такой и есть, – улыбается Отто. – В листке тоже два направления: реклама и памфлеты. Вы бы что предпочли писать?

– Могу и то, и то. А хотел бы я делать уголовную хронику.

– В листке мы это не пишем. А в журнал я вас сейчас не могу взять.

Звучит окончательно.

– Тогда, – говорю, – можно и рекламу, и памфлеты. Только нужно будет полистать архив номеров, чтобы глубже ознакомиться. С местной революционной спецификой.

– Это легко. Вы где живете?

Называю адрес.

– Центр, это хорошо. У нас там типография неподалёку, – он на мгновение задумывается. – Давайте так: вы сейчас возьмёте с десяток старых листков и просмотрите их дома. Напишете три – четыре текста в таком стиле. Про консервный завод, про работу порта, про преступное бездействие властей касательно давно известных климатических особенностей… Про намеренный изоляционизм! Отличная формулировка, кстати, – и он тут же записывает «Намеренный изоляционизм» в блокнот.

Что тут намеренного, я не вижу, но не спорю.

– Только общими словами, я вас прошу. Без конкретики. Не вникайте пока во всё это, – он внимательно смотрит на меня.

Киваю.

– Общими словами – это я запросто.

– Отлично. Если будут новые заказы на рекламу – пришлю их вам, тоже напишете. В конце недели отнесёте тексты в типографию – я вам скажу адрес – они сверстают сами, как надо. Посмотрим, что получится.

Я удивляюсь.

– Это, – говорю, – вы меня наняли? Или это такой испытательный срок?