Город Последний
Шрифт:
В конце материала было фото. Городской полицмейстер был толст, носил моржовые усы, а глаза у него были такие маленькие, что совсем исчезали в складках жира. На газетной бумаге они почти и не пропечатались. Фото производило жутковатое впечатление: как будто в полицейскую форму нарядили чучело с вспухшим блином вместо лица. Усы и брови дела не спасали: наоборот, казались ещё более гнусной деталью розыгрыша. Я добавляю в блокнот про традиционную культуру детства и полицмейстера. С Эженкой пока всё.
Следующим исчез Тим Раабе. Ему было одиннадцать лет, он тоже был из мигрантов, но первого поколения.
Ни фотографии, ни даже точной даты исчезновения не было. Раабе были неблагополучной семьёй.
В середине декабря мальчик перестал посещать школу. Вскоре учителя забеспокоились и зашли к нему домой. Их встретила Ева Раабе и хладнокровно заявила, что не видела сына уже больше трёх недель. Отец был мертвецки пьян и спал.
Всё это вызвало очевидные подозрения у полиции. Раабе допрашивали несколько часов, но безрезультатно. Отец, Золя, с трудом понимал, где он находится, не ориентировался во времени и почти ничего не помнил, начиная с осени.
Ева Раабе спокойно и равнодушно отвечала: Да, Тим пропал около трёх недель назад. Просто собрал ранец, ушёл в школу и не вернулся. Она не знает, были ли у него друзья. Она не знает, куда он мог пойти. Нет, Тима не били и нет, она не беспокоится.
«Почему?» – спросил полицейский.
В ответ, как описывалось в газете, Ева Раабе впервые за всё время допроса улыбнулась и сказала, что недостаточно знает язык, чтобы объяснить. Это очень сложно, говорила она, и улыбалась.
Интересно, журналист присутствовал при допросе или записал всё с чьих-то слов? Это надо было выяснить.
Статья не подписана. Придётся наводить справки в редакции «Еженедельного журнала» – а это будет не очень удобно, по крайней мере, сейчас. Но пометку в блокноте я всё же делаю.
Исчезновением мальчика дело не закончилось. Третьего февраля были обнаружены тела Евы и Золя Раабе. Следователь, занимавшийся делом Тима, хотел узнать от них какую-то деталь, о которой забыл спросить во время допроса.
Была метель, и к Раабе он добрался только поздним вечером. Фонарей не было, на улице стояла кромешная темнота – это была важная деталь. Он несколько раз постучал в дверь и пару раз крикнул – никто не отзывался. Следователь обошёл дом – окна были темны. Но ему показалось, что в кухне он успел заметить мелькающий огонёк. Тогда следователь выломал дверь и ворвался в дом.
В комнатах было темно и холодно, электричество не работало. В спальне он обнаружил Еву и Золя Раабе: они лежали в спокойных позах, раздетые ко сну. Из груди у каждого торчала рукоятка кухонного ножа. Точно таких же ножей не хватало в наборе, обнаруженном позже на кухне. На кухне же следователь увидел кружку с чаем – она была почти горячая и ещё испускала пар.
Ева и Золя, между тем, были мертвы уже по меньшей мере неделю, а то и больше – из-за февральского холода коронер не мог определить срок точнее.
Следователь вызвал дежурную группу. Обыск не дал никаких следов. Кто прятался в тёмном и холодном доме с двумя трупами в спальне, осталось неизвестным.
Цифрой 2 отмечаю дом Раабе на карте. От Заречья и дома Эженки далеко, юго-западная окраина у самого моря. Пишу в блокнот:
«Как зовут следователя? Что он хотел узнать у Раабе?»
Я закладываю блокнот картой и прижимаю стопкой газет. На сегодня хватит.
Мне неуютно, и сердце внутри тяжёлое и холодное, как камень. Я думаю о том, каково это: сидеть в пустом тёмном доме, за стенами которого носится снег и тяжёлое море накатывает на берег. Греться в темноте кружкой чая и спиной чувствовать трупы за дверью, исходящий от них холодок.
Почему-то я думаю об этом, а не сочувствую убитым.
Я допиваю кофе, смотрю на часы – шесть вечера, ещё есть два-три часа – и выхожу из дома.
С мешком за плечами и Зелёной Девочкой в руках Мик вышел из дома. В спину смотрел проём разбитого окна. Длинная тень дома падала на белую пыльную дорогу и тёмно-зелёный, заросший и тенистый берег впереди.
Но тень была не опасна, потому что дом теперь был пуст, и даже его запахи ни о чём не напоминали. Поэтому он, не сворачивая, прошёл прямо под тенью.
– Вот насколько всё исчезло, понимаешь? – говорит Мик.
– Это опасно? – спрашиваю я. – Ходить под тенью?
– Смотря под чьей.
Они спускались по крутому и неровному берегу реки. В тени раскидистых дубов прячутся маленькие запущенные огороды, петляют узкие тропки, торчат оборванные силуэты пугал. Закатное небо краснеет сквозь развешенные рыбацкие сети, светятся яркие жёлтые и синие прищепки на бельевых верёвках.
У реки, в глубокой тишине, ещё тлел и бросался искорками костёр Мика.
Здесь он оставил вещи, усадил Девочку лицом к огню и снял с углей котелок с картошкой и палочки с рыбой. Выложил всё это на чистую тряпицу, щедро посыпал из своих невеликих запасов соли и украсил нарванной здесь же зеленью. Полюбовался. Не бог весть что, но ведь лодка была старая и без вёсел. И больше всё равно ничего не было.
Оставив Девочку глядеть на тихо гаснущие под плеск волн угли, он ушёл в темноту.
Лодка была на месте. Старая плоскодонка, когда-то выкрашенная в чистый голубой цвет и даже украшенная именем, теперь неразборчивым. Она лежала на берегу, а носовая верёвка равнодушно свешивалась в воду. Мик аккуратно уложил в траву свёрток с едой и придавил его камнем. Снял и забросил в лодку кеды, спустился по колено в тёплую воду и повёл лодку назад, к огню.
Крутой и заросший берег уже прятался в темноте, но небо было ещё светлым. Подсвеченные закатом облака отражались в неспешных струях.
Мик сунул мешок на корму, забрался в лодку и, отталкиваясь шестом, вышел на середину реки. Здесь он развернул лодку по течению, принюхался к воде – она пахла палыми листьями и гниющими фруктами. Тогда он лёг на дно, уложил рядом с собой гравюру с Девочкой. Они укрылись одеялом, которое Мик стащил у пугала, и молчали, глядя на медленно проплывающие над ними серые облака и тёмное небо в промежутках между ними. Уютно плескалась вода, от одеяла приятно пахло сеном и птицами. Мик сладко вздохнул и заснул.