Госпожа

– Тем не менее, вы такой, верно? То есть, вам нравится причинять боль людям.

– Да, нравится. Но это другое. Моя приемная мать была не в силах остановить его, когда он хватал ее за волосы и тащил в спальню. У нее не было выхода, не было стоп-слова, не было ничего. Всякий раз, когда мы с Элеонор вместе, все, что я собираюсь сделать с ней, она может остановить одним словом. Я знаю, она рассказывала тебе про это. Почему ты хочешь услышать это от меня?

– Я хочу понять, что она видит в вас. Кроме очевидного.

Сорен тихо рассмеялся.

– Очевидного? Полагаю, это твой тактичный способ сказать, что мой вид не приводит в ужас.

– Видел и похуже, - признался Уес.

– Я расскажу тебе кое-что личное, то, что никогда не думал, буду делить с кем-то, кроме Элеонор.

Уесли скрестил руки на груди. Он не совсем был уверен, что хотел слышать что-то личное от Сорена, но понимал, что не может уйти, не сейчас, когда еще не сделал то, что должен был.

– Хорошо... рассказывайте.

– Мы с Элеонор познакомились, когда ей было пятнадцать. Ей было семнадцать, прежде чем я признался ей, кем был. Я ждал, когда мой отец умрет, чтобы рассказать ей. Это был не осознанный выбор. Оглядываясь назад, думаю, я боялся, что Элеонор попробует отомстить моему отцу за то, что он сделал с моей сестрой.

– Даже не сомневаюсь.

– После его второго барка и появления моей младшей сестры, Клэр, я удостоверился, что он не сможет прикоснуться ни к одной женщине.

Уесли вздрогнул от ледяного тона Сорена.

– Что вы сделали?

– Давай скажем так, я убедился, что он больше не станет отцом.

Внутренности Уеса рухнули на пол.

– Но... вы же иезуит. Нора говорила вы пацифист.

– Мне было восемнадцать, когда я кастрировал своего отца. Тогда еще я не был иезуитом. Я был на полпути в Европу, к тому моменту как он проснулся. Он думал, что это сделала моя сестра, Элизабет, хотя и ничего не мог доказать.

Сорен улыбнулся, и эта была самая леденящая душу улыбка, которую Уесли когда-либо видел.

– Похоже, ты в ужасе, - сказал Сорен.

– Я в ужасе.

– То же самое я рассказал Элеонор в ночь его похорон. Она не была напугана. Она гордилась мною.

– Нет... Нора не могла...

– В Элеонор есть крупица варварства. Одна из ее наиболее привлекательных черт. Одна из миллиона.

Одна из миллиона... Слова напомнили Уесли то, ради чего он пришел, но сейчас не мог произнести.

– Не хотел бы я оказаться в ее черном списке, - признался Уесли.

– Ты бы и не смог, даже если бы постарался.

– Приятно знать.

Сорен сделал глоток вина и развернулся на скамейке так, что теперь сидел лицом к Уесли.

– В ту ночь рассказ о моем отце, о том, что он делал с сестрой, что я сделал с ним в ответ, был не единственным, что я рассказал Элеонор. Сначала я спросил, уверена ли она в том, что хочет знать всю правду обо мне. Я предупредил ее, что это изменит ее мнение обо мне, о нас, даже, возможно, все ее видение мира. Я давно подозревал, что Элеонор одна из нас. При первой нашей встрече на ее руках были следы ожогов, которые она сама себе нанесла. Подростки наносят себе вред лишь по двум причинам - или им больно, или они любят боль. У Элеонор был второй вариант.

– И вы рассказали ей о себе?

– Да. В ту ночь я рассказал ей все свои секреты, все важные. Сказал, что я был садистом, который возбуждается, лишь причиняя боль другому человеку, психическую или физическую, и если мы однажды станем любовниками, я буду делать ей больно. Я должен. Я все это сказал ей и не щадил, опуская отвратительные подробности. Когда ей было пятнадцать, она четко дала понять, что хочет меня. Когда ей было шестнадцать, она еще более четко дала понять, что влюблена в меня и знала, несмотря на все мои попытки спрятать свои чувства, что я тоже влюблен в нее. Я отбросил все притворство, все увертки и выложил всю темную, суровую правду перед ней.

– Что она сделала?

– Она сказала три самых прекрасных слова, которые я когда- либо слышал.

– Я люблю тебя?
– предположил Уесли.

Сорен опустошил бокал вина одним глотком и поставил тот на рояль.

– И это все?

– Сорен произнес слова так обыденно, что Уесли не был уверен, что расслышал его.

– Что?

– Это и сказала Элеонор, когда я рассказал все ужасы, которые любого другого заставили бы бежать без оглядки. Она сказала: «И это все?» Сначала я даже не знал, что ответить. Не помню, что ответил. Но я помню ее смех и вздох облегчения. Сказала, что переживала, что со мной действительно что-то не так. Возможно, терминальная стадия рака, или я был серийным убийцей. Или еще хуже, сказала она, я мог быть импотентом.

Уесли рассмеялся. Он не мог сдержаться. Так похоже на Нору.

– Так похоже на нее.

– Эта семнадцатилетняя девушка была храбрее, чем я в ту ночь. Я ждал от нее шока и отвращения и молился, что со временем она поймет и примет или, по крайней мере, простит меня за то, кем я был. Рассказать ей правду казалось самым рискованным, и все же я любил ее слишком сильно, чтобы дальше держать в неведении. Я боялся, что она оттолкнет меня. Но на самом деле она сказала, что принадлежит мне, и знала, что принадлежит мне с момента нашей встречи, и ее тело было моим, и я мог делать с ним все, что пожелаю. Она любила меня. Она доверяла мне. Она знала, что я не причиню ей боль, даже если ей будет больно. Мы впервые поцеловались, и я ощутил то, о чем никогда не мечтал.

– Счастье?

– Нормальность. Я ощутил себя нормальным. В прошлом я был влюблен, и, определено, испытывал счастье. Но никогда не чувствовал себя нормальным. Она с такой готовностью приняла все во мне, я переживал, что она будет презирать или бояться, почти дураком себя ощутил. Когда мы с Кингсли были подростками, в школе, мы часто поздравляли друг друга с тем, каким прекрасными извращенцами были. Мы, как типичные подростки, думали, что отличаемся от всего мира. Мы были двумя заблудшими душами, которые нашли друг друга на пустыре. Но с Элеонор я больше не чувствовал себя потерянным. Она просто не видела ничего странного в том, кем я был. С таким же успехом я мог сказать ей, что у меня плохая привычка стучать пальцами по столу, и она отреагировала бы точно так же. Так же снисходительно «И это все?» Боже мой, до этого я думал, что люблю ее. После... ты и представить себе не можешь.

– Думаю, могу.

– Да...
– ответил он, опираясь локтем о крышку рояля. – Конечно, представляешь. Прости. Я любил Элеонор столько, сколько ты живешь, но с моей стороны неправильно не принимать во внимание твои чувства к ней лишь потому, что они моложе моих.

Уесли заметно вздрогнул от этих слов. Очевидно, Сорен заметил это, потому что священник рассмеялся.

– Мне нужно знать, о чем свидетельствует это выражение?
– спросил Сорен.

– Нет. Может быть...
– тяжело вздохнул Уесли, - мне нужно сказать вам кое-что, что мне не хочется, но большую часть времени я изо всех сил стараюсь не быть придурком. Мой отец может быть придурком, я провел всю свою жизнь, пытаясь не превратиться в него. Но иногда я говорю и слышу это в его голосе.

– Мысль о том, что кто-то может с такой легкостью превратиться в своих родителей, ужасает.

– Хотя мой отец и не монстр. Он хороший человек. Он просто... придурок. Думаю, Нора использовала бы слово «высокомерный». Он потомственный аристократ, по крайней мере, для этой страны. Думаю, он считает себя каким-то королем. Он делает хорошие вещи для людей, потому что он... какое же слово подобрать? Нора бы знала.

– Великодушный?
– предположил Сорен.

– Именно. Великодушный. Это не нормально для благотворительности или доброты. «Вот, позвольте показать, насколько я богат и могущественен, оплатив вашему сыну операцию или купив вашу ферму, на которую вы потеряете право выкупа, но я разрешу вам остаться на ней». Он любит признание, почтение от крестьян. Он делает правильные вещи, но не всегда по правильным причинам.