Госпожа

Когда она кончила, она кончила бурно, ее мышцы резко сократились вокруг Сорена и Кингсли. Как только спазмы утихли и успокоились, она откинулась на спину Сорена и вздохнула.

– Не сердитесь, Сэр, - сказала она Сорену.
– Я кончила исключительно для себя.

Затем он рассмеялся, глубоким чистым смехом, наполненным счастьем. Прекрасным открытым смехом. Она хотела слышать этот смех каждый день.

– Ох, очень хорошо, - ответил он, целуя ее и обхватывая груди.
– Но следующий для нас.

– Обещаю.

– Может она и не кончила для меня...
– сказал Кинг, вытаскивая палец.
– Но она кончила на меня.
– Он поднял руку, и в свете свечей Элеонор заметила влажное пятно на манжете рубашки Кингсли.

– Неплохо, - сказал Сорен, впечатленный.

– Я заплачу за химчистку, - пообещала Элеонор.

– Ни за что. Больше не буду стирать эту рубашку, - ответил он на полном серьезе.

Сорен отвязал ее от кровати, ее руки тяжело опустились. Она немного пошатнулась на каблуках от легкого головокружения после оргазма и связывания. Сорен подхватил ее на руки. Кингсли стянул покрывала, и Сорен уложил ее на кровать. Он расстегнул ее юбку и снял ее. Пока он раздевал ее, Элеонор наблюдала за Кингсли. Его взгляд перемещался то на нее, то на Сорена. Она заметила желание в его темных глазах, но желание, направленное не только на нее.

Когда он снял с нее все, кроме белых туфель на шпильке, Сорен уложил ее на постель. Она легла на него, спиной прижимаясь к его груди. Он раскрыл ее бедра поверх своих и удерживал ее руки по бокам. Он удерживал ее лишь своим телом, пока Кингсли располагался между ее колен и усыпал поцелуями ее бедра, грудь и, наконец, губы. Когда их губы встретились, француз погрузился в нее. Ей пришлось подавить единственный момент паники, когда она посмотрела вверх и увидела над собой лицо Кингсли, а не Сорена. Но удовольствие поглотило ее. Это было не занятие любовью или даже сексом. Стоя между ее ног, Кингсли трахал ее и трахал жестче, чем ее трахали когда-либо. Она кончила с закрытыми глазами и лишь после, когда снова их открыла, увидела, как Кингсли смотрит вниз, но не на нее.

Медленно, Кингсли вышел из нее и начал раздеваться. Сорен оставил ее на постели, чтобы раздеться самому, затем лег слева от нее. Кинсгли расположился справа. Сорен закинул ее ногу себе на бедро и вошел в нее. Лицом к лицу, без удерживающих оков... Занимались ли они так сексом? Она не могла вспомнить. Обычно он укладывал ее на живот или нагибал над кроватью, если не использовал фиксацию. Во время секса лицом к лицу ее руки почти всегда были привязаны к кровати. Порка была мягкой по сравнению с той болью, которую приносил он. Нечто в присутствии Кингсли заставляло Сорена возбуждаться еще больше, чем от садизма. Сорену так нравилось видеть ее с другим мужчиной? Или было что-то еще?

Пока он двигался внутри нее, Элеанор позволила себе просто наслаждаться его присутствием внутри нее, вкусом его губ на своих губах, ароматом его кожи - зима, всегда зима. Она уже почти забыла о том, что Кингсли все еще был здесь, пока не ощутила руку, не принадлежавшую Сорену, которая скользила по ее боку, опустилась на бедра и вниз по ногам.

– Спасибо.
– Сорен поцеловал её чуть ниже уха.

– За что?

– За доверие.

– Я доверяю вам, Сэр.

– На сколько?
– спросил он, темный блеск веселья появился в его глазах.

– Испытайте меня, - заявила она.

– Опасные слова.

– Поэтому я и сказала их, Сэр.

Сорен ответил на ее вызов, перекатив их обоих на бок. Он перекинул ее ногу через свое бедро и продолжил двигаться в ней. Она почувствовала, как ладонь Кингсли ласкает ее шею и опускается к пояснице. Она расслабилась от прикосновения и гипнотизирующего ритма движений Сорена. Когда она напряглась от холодной жидкости на ней и начала протестовать, Сорен успокоил ее поцелуем и провел свободной рукой по ее скуле.

– Ради меня?
– спросил он.

Она ответила кивком и уткнулась в его грудь, а Кингсли начал проникать в нее. Элеонор хныкнула, когда оба мужчины оказались внутри нее. Ее первый опыт с анальным проникновением был ужасающим, но с тех пор она полюбила его. Для нее это была вершина сексуальной близости, и, казалось, Сорену это нравилось почти так же, как и ей. Может, даже больше. Но в нее никогда не проникали одновременно и вагинально, и анально. Она вцепилась в Сорена от страха и потребности. Она ощущала себя переполненной ими. Ее ноготки впились в спину Сорена. Сорен убрал ее руку со своей шеи и прижал к бедру Кингсли.

– Его, - прошептал он у ее губ, и Элеонор жестко исцарапала ноги Кингсли, достаточно жестко, чтобы понять, что на коже останутся следы. Кингсли застонал, и темп его толчков усилился. Принятие боли, казалось, еще больше возбуждало Кингсли, как и Сорена причинение боли.

Элеонор начала глубоко дышать, и ее оргазм стал снова нарастать, Кингсли завел руку за ее бедро и нашел клитор. Никогда прежде она не испытывала такого наслаждения. Оно окутывало ее, поглощало и заглатывало. Она сдалась полностью, отдавшись ему. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько распутной, бесстыдной. Она была лишь телом, которое существовало только ради удовлетворения мужчин. И в этот момент она ухватилась за эту мысль, как сакральная проститутка античных времен, раскрываясь богам, мужчинам и животным, чтобы их троица стала единым целым.

Когда она кончила, оргазм сковал ее живот железными когтями, и она будто целую вечность содрогалась в руках Сорена. Она даже не заметила, что они оба кончили в нее, настолько она потерялась в собственном экстазе. Только когда она легла на спину, ощутила, как влага вытекает из нее, изливаясь на бедра и простыни.

Они оба смотрели на нее, и она поняла, что они ждали ее реакции. Сначала она лишь дышала, глаза полуприкрыты. Но что-то внутри нее вскипало, мощная волны эмоций, и по какой-то причине, по какой-то странной чудесной неописуемой причине, она начала смеяться. Радость била ключом, поднимая ее сердце так высоко, что она ощутила, как парит над постелью. И два других смеха присоединились к ней, создавая симфонию, разрывающую комнату. Сорен прижал ее ближе и глубоко поцеловал.

– Jeg elsker dig, min lille en, - сказал он в ее губы.

– Вы даже представить себе не можете, как меня заводит, когда вы говорите на датском, - ответила она, все еще смеясь.

– Конечно, представляю. А теперь поспи немного.

– Куда вы идете?

Сорен посмотрел через ее плечо, она повернулась и встретилась глазами с Кингсли.

– За вином, - ответил Кингсли.
– Мы сходим за вином.

Вино... конечно. Они оба любили вино. Без сомнения, по бокалу красного. Или два. Чтобы выпить его, им понадобится немного времени; она в это время могла поспать, как ей приказали.

Девушка поудобнее расположилась на кровати. Кингсли и Сорен надели брюки и рубашки, не заправляя их. Они оба выглядели так дерзко, так беспардонно в своих растрепанных одеяниях.

Поскорее возвращайтесь, она не думала, что произнесла это вслух. Поскорее возвращайтесь - может быть воспринято как приказ. Они отдавали приказы. Она исполняла их. Ох, как она исполняла их.

Они приехали к дому Кинглси в полночь. В ночное время всегда безопаснее путешествовать, когда миновала пора экстренных вызовов. Много вечеров прошло впустую из-за того, что Сорена вызвали к одному из прихожан. Каждый час, который они проводили, они крали. Не удивительно, что Сорен хотел, чтобы она и Кингсли разделили эту ночь. Возможно, в будущем, когда церковь заберет у нее Сорена, она могла бы приходить сюда и не спать в одиночестве.