Громче меча

— Куда вам до меня, мурзилки?! — рявкнул я в забрало гоблину, пытающемуся пырнуть меня мечом. — Н-на, сука!

Даю ему кулаком по морде и бедолага отлетает с неестественно повёрнутой головой.

Раздаётся грустный «хрусть». Роняю обломок булавы и поднимаю с земли труп латного шуяо.

Кидаю тело в гоблинов перед собой и иду на прорыв. У меня в домике неподалёку припасён запас булав из топоров — мне надо туда.

Давлю гоблинов, убиваю их кулаками, а они упорно пытаются остановить меня. Получается у них очень не очень. Это просто жертвы, бессильные сделать хоть что-нибудь.

Арбалетчикам уже похуй, поэтому стреляют по мне даже невзирая на то, что рядом свои.

— Ебать!!! — проревел я, упиваясь новым чувством, возникшем где-то глубоко в груди. — Захуярю, а-а-а!!!

Я, неожиданно для себя, сильно ускоряюсь и прорываюсь через тонкий заслон из латных копейщиков. Врываюсь в дом с заначкой и, через три секунды, вылетаю из него с двумя булавами.

Эти штуки были для меня тяжеловаты, как и предыдущая булава, всё-таки, пятьдесят килограмм с лишним, но сейчас они ощущаются, как невесомые пушинки.

Я вижу ужас на лицах гоблинов — им страшно так, как никогда прежде.

«На моих селюков переть — так ёб твою мать!» — подумал я с клокочущей в груди ненавистью. — «А как герой — так нихуя! Так, да, нахуй?!»

Мысли бурлили какой-то бессвязной хаотичной вереницей, а картинка перед глазами стала красной. Где-то я слышал фразу «blood vision» — похоже, это оно.

Раскручиваюсь изливающей гнев юлой и чувствую каждый контакт булавы с гоблинскими телами.

Гоблины же телятся, движутся, как сонные мухи, ме-е-е-едленно…

Избиваю их, как детей в песочнице. Не то, чтобы у меня был опыт избиения детей в песочницах Новосибирска, но если представить умозрительно, то будет похоже на то, что я сейчас делаю с боевым подразделением шуяо.

Счёт времени утрачен полностью. Гоблины прут, я забиваю их до смерти булавами, затем булавы ломаются, я убиваю нескольких сломанными деревяшками, а затем беру за ногу бездыханное тело латника и забиваю им ещё четверых, пока нога не отрывается от тела.

Меня валят на землю и пытаются зарубить топорами, но я применяю захват «У-Си» к лицу одного из гоблинов и отрываю это лицо нахрен.

Нащупываю среди тел копьё и протыкаю им, прямо сквозь чешуйчатую броню, тушку гоблина с секирой.

Отнимаю у трупа секиру и продолжаю рубку ею. Даже не могу понять, как именно так получилось, что я уже стою на ногах и превращаю лицо мёртвого гоблина в кашу острым концом обломка топорища секиры.

В спину втыкается копьё, разворачиваюсь и вижу гоблина, отпустившего своё оружие и пятящегося назад.

Хлопком ладоней взрываю ему барабанные перепонки и, по-видимому, ломаю череп — оба его глаза вываливаются из глазниц.

— А-а-а-а!!! — реву я в неистовой ярости и кулаком вминаю забрало латника ему в голову.

Кроваво-красным взглядом вычленяю среди горы трупов копьё — вырываю его из омертвевших рук шуяо и кидаю в арбалетчика, который пощекотал мне живот болтом.

Повсюду трупы, но я не обращаю на них особого внимания. Меня интересуют только те, кто ещё жив…

Откуда-то из-за частокола прямо в крышу блокгауза прилетает камень. Это вызывает во мне неистовый гнев, я ору с ненавистью и бегу к гоблинам, удерживающим врата.

Игнорирую тычки копьями и просто сметаю их.

За вратами видно новое вундерваффе — эта штука, как я понимаю, мечет камни.

А-а-а! Камнемёт! Катапульта!

Мчу к нему через открытое поле.

Гоблины ставят передо мной стену копий, но я так зол, что хочу сжечь их всех. Руки мои покрываются обжигающим пламенем.

Врезаюсь в строй гоблинов и, буквально, испепеляю знаменосца — его голова тупо сгорела, а шлем закоптился.

Раздаю сокрушительные удары десяткам — шуяо разбегаются, не желая умереть ни за грош, а я бегу к камнемёту и апперкотом отрываю голову какому-то гоблину в кожаной шапке. Кровь вырывается фонтанчиком, но я уже возле камнемёта — сжигаю его усилием воли.

Шуяо стреляют в меня из первого вундерваффе. Копьё врезается мне в левое плечо и причиняет острую боль, которая открывает мне новую грань ярости.

— А-а-а-а, блядь!!! — проревел я. — Ты — труп!!!

А дальше всё, как в тумане…

*2829-й день новой жизни, деревня Шанхэцун, Поднебесная*

— … ваю мать! — расслышал я. — Или я брошу тебя здесь! Виталий!

Открываю глаза и вижу Канга, стоящего передо мной.

Правое плечо что-то холодит. Поворачиваю голову и вижу свой княжий меч, который я сжимаю в правой руке — какого-то чёрта я положил его на плечо.

Ещё Канг…

— О, привет, — очухался я и посмотрел на наставника.

— Ты чокнулся, Виталий?! — спросил от чего-то нервный наставник Канг. — Ты что здесь устроил?!

— А, это… — огляделся я.

Я сижу посреди поля, усеянного телами шуяо.

Лежат себе спокойно, ни на кого не нападают — молодцы…

— Я, в общем… — начал я. — А где мои селюки?

— Кто?! — не понял меня Канг. — Ты что, накурился дурмана?!

— Не-не, я не из этих… — отмахнулся я. — Селюки мои… Ну, деревенские…

— А-а-а, селяне, — понял меня наставник Канг. — Они всё ещё сидят в том странном здании.

Он указал в сторону деревни. Она, кстати, какого-то хрена, горит. Но мой блокгауз в целости. Ну, почти — в крыше дыра от упавшего камня.

— Надо сходить… — попробовал я встать.

— Сиди! — положил Канг мне руку на плечо. — Твои меридианы практически выжжены — я не понимаю, почему ты ещё живой… Что ты тут устроил?

— Ну… — задумался я.

Если мои селюки живы, а шуяо не очень, то, значит, поставленную перед собой задачу я выполнил, правильно?

— Я защитил деревню… — сказал я. — Ой, что-то меня так хуёвит, Канг… Давай завтра, окей?

— Что?! — выпучил глаза наставник.

— Дособерём мы твою «семёрку», отвечаю… — сказал я и меня резко потянуло назад. — Слово пацана, есть же…

Ещё в падении я отключился.

*неизвестно какой день новой жизни, Храм Песни Священного Ветра*

Открываю глаза и вижу потолок, который видел чаще, чем следовало. Лекарское крыло.

— Он очнулся — забирайте его, — услышал я голос мастера Вэя.