Гроза

Турсунташ пригорюнилась и начала всхлипывать, Додхудай ее утешал.

— Ты пуглива, как горный джейран. Держись свободнее, не стесняйся. Я теперь не чужой для тебя. Чувствуй себя хозяйкой в этом просторном доме, живи привольно. Все мое хозяйство, да и все мое богатство считай своим.

Додхудай на некоторое время замолчал, не то размышляя, не то предавшись воспоминаниям.

— Странный я видел сон. Твои дедушка и бабушка впереди, а твой отец с матерью позади их. Они все четверо вошли в дверь и приветствовали меня. Как будто наяву я их всех видел. Да. Пришли ко мне в гости. Чтобы к добру оказался этот сон… Но ты не бойся. Гости, оказывается, пришли не с плохими намерениями. Наверное, они потому пришли, что я всю ночь, пока не спал, и сам думал о тебе. А на рассвете, как только уснул, они и явились. Оказывается, они все знают о нас с тобой. Гляжу я на них, а они и похожи на себя и не похожи. Обликом-то они похожи, я их сразу узнал, но одежда… одежда иная, сшита из белой бязи. Человек, увидевший их, сразу сказал бы, что это ангелы. А твой отец с матерью ведут тебя за руку… Пришли они на порог вот этой террасы… Посмотри-ка туда, вот на этот порог они пришли… Тут и присели. Я никак не пойму, то ли это явь, то ли сон. А отец твой Чуливай мне говорит: «Не сон это, хозяин, а самая настоящая явь. Мы с женой очень озабочены судьбой нашей дочки. Ведь она, Турсунташ, была для нас светом очей, радостью жизни». Ну, а я им отвечаю, твоим отцу и матери: «Будьте спокойны за дочь свою Турсунташ. Если есть, на свете что-нибудь редкостное, так это ваша девочка. Может, кто-нибудь будет утверждать, что девочек на свете много, но я говорю о той, каких больше нет на свете, — о редкостной девочке по имени Турсунташ. Правильно ли я говорю?

Турсунташ потупилась, покраснела и отвернула свое лицо.

— Тут отец твой, — продолжал калека, — тоже принялся тебя хвалить. Так хвалил, так хвалил! Но и правда, в тебе столько красоты и прелести, что, как ни хвали, не перехвалишь… А что же ты не спросишь, какие слова про тебя говорил отец? Мне как-то даже неудобно повторять эти слова. Он говорил, что ты подобна нераскрывшемуся еще бутону красной розы, что ты мягка и нежна, как шелк, бела, как сахар, сладка, как мед, вкусна, как свежие сливки. Так кому же не захочется попробовать такое лакомство? — продолжал твой отец. Вот чем обеспокоены мы с женой… Помню, я во сне очень удивился речам твоего отца. Прямо скажу, в былые времена, когда твой отец был жив, я не обращал на него никакого внимания. Я думал, что Чуливай простой чабан, один из бесчисленных чабанов отца. А оказалось, он красноречивее многих древних поэтов, он восхитил меня своими речами. Я внимательно слушаю, а он продолжает: «Благодарение богу, — мы увидели своими глазами, что единственная наша дочь, единственная наша память — Турсунташ — в надежных руках, под защитой Додхудая. Вверяем нашу дочь вам, а вас — богу», и тут вдруг они все исчезли. Слышишь?

— А матушка моя ничего не сказала? — спросила девочка, едва справляясь с волнением.

— Лжец — богу враг. Матушка твоя не вмешивалась в разговор, но всем видом своим и взглядом она поддерживала слова твоего отца. Короче говоря, твои родители поручили тебя мне. Они так и должны были поступить, потому что девочка — все равно что красивое яблоко, так и бросается в глаза. Ты еще молода, еще не понимаешь, что ты сладкий плод, налившийся соком. А у кого же не потекут слюнки, увидев такое яблоко, кому же не захочется насладиться, отведав его! Кому же не захочется сорвать такой плод! В кишлаке кишмя кишат голодные и жадные старые холостяки. Да сохранит тебя бог от плохих глаз, тьфу, тьфу!

Турсунташ отстранилась от Додхудая и отвернулась от него.

— Не отворачивайся! Это я о тебе пекусь, а если бы ты осталась одна, то досталась бы какому-нибудь жадному старику. Что же ты опять отодвигаешься от меня! Я еще не кончил говорить, подвигайся ближе, да садись же ближе ко мне… спасибо той тетушке, твоей Тути. Верно говорят: что знают старики, того не знают и ангелы. Хорошо, что тетушка твоя посоветовалась с Сахибом-саркором. Саркор — из тех, кто стремится совершать благодеяния. Не жалко даже жизни для таких людей, они стоят того…

Додхудай закрыл глаза и долго молчал. Затем как бы спросонья он открыл глаза и в недоумении огляделся вокруг.

Турсунташ тоже невольно огляделась, недоумевая, что такое увидел ее хозяин.

— Да, вот чудеса, увидел я еще один сон. Удивительный сон. Ну, скажи-ка, что я увидел?

Девочка в растерянности молчала и едва выговорила:

— Откуда мне знать…

— Правильно. Сон видел я, откуда же тебе знать. Но надо, чтобы ты знала, надо, чтобы ты обязательно знала. Я должен подробнейше все тебе рассказать. Думаю, что аллах не простит мне, если я утаю какие-нибудь подробности. Видел я, что аллах обеспокоен твоей судьбой. Надо непременно исполнить его волю, а то он накажет и тебя и меня.

— Но как узнать мне его волю? Вы говорите так непонятно…

— Правильно. Откуда тебе все знать, если я не расскажу. Садись же около меня и слушай. Да подвинься поближе ко мне!

Турсунташ немного подвинулась к калеке и немного повернулась к нему лицом. Ее заинтересовало уже, что там он увидел во сне.

— Да, своими глазами я видел и своими ушами я слышал, что аллах обеспокоен. Но все же по виду его можно было понять, что он бесконечно рад твоему приходу в мой дом. А теперь, если мы как можно скорее не исполним его воли, он проклянет нас и нашлет всяческие напасти. Да, чем быстрее мы исполним его желание, тем лучше. Знаешь ли, что ты теперь должна делать…

В это время в комнату вошла пожилая, согбенная женщина. В одной руке она держала большую чашку, а в другой чайник. Сейчас трудно было бы узнать в ней некогда молодую, совестливую и добрую Халпашшу, которая так и состарилась в этом доме, глотая отраву совместной жизни с завистливой и бесстыдной Кимматпашшой. Халпашша, как мы уже знаем, сделалась матерью недоноску и паралитику Додхудаю, заменила ему бедняжку Шамсикамар. Вместо радости она видела в жизни одни только страдания, погибли все ее лучшие мечты, и стремлением совершить благодеяние она тоже ничего не добилась. Только сморщилось ее лицо, согнулся некогда стройный стан, увяла и разрушилась красота.

Халпашша поставила на дастархан принесенные ею чайник и чашку и обратилась к юной помощнице:

— Если ты уже умыла его, то иди и займись своим делом. Я сама накормлю его.

Турсунташ направилась было к выходу, как вдруг Додхудай крикнул:

— Эй ты, вернись!

Турсунташ так и застыла на месте.

— Сама ты иди в комнату! — приказал Додхудай старухе. — Кормить меня будет она. Пусть впредь кормит меня она! Не утруждай себя, когда есть готовая помощница, — сказал он, обратился к девочке, указывая возле себя место: — Садись сюда!

— Ладно, поступай, как хочешь. А я теперь стала не нужна тебе? — сказала бедняжка и направилась к двери.

— Что, что ты проворчала? Говори слышнее! — Халпашша, не прекословя, вышла из комнаты. Воцарилась тишина.

Девочка довольно резко отодвинулась, даже, можно сказать, отпрянула от калеки.

— Что это за выходка? Ты что, хочешь сбежать от меня? Иди, иди же ко мне, садись ближе, не съем я тебя…

Из послушания хозяину Турсунташ опять хотела подвинуться поближе к нему, но видно было, что все ее юное существо сопротивляется этому. Больше всего ей хотелось бы сейчас вскочить и убежать, но осмелиться на это она никак не могла бы. Раздираемая всеми этими чувствами она молчала, потупясь.

— Что же ты на меня не смотришь, — не унимался калека, ну-ка живо взгляни на меня! Кому говорю! Да смотри веселее. Что сказали твой отец и мать: «Вверяем нашу дочь вам, а вас — богу». То-то вот и оно. А отцу разве можно прекословить? Наверное, ты помнишь и, слова бабушки Тути, которая за руку привела тебя ко мне. Что говорила бабушка Тути? Ну-ка вспомни… А она говорила вот что: «Как хорошо для бедняжки Турсунташ, что на свете оказались вы, хозяин. Вон какая она красивая, соблазнительная девочка. Сводники эмира рыскают по всем кишлакам. Если они проведают о существовании Турсунташ, не миновать ей эмира. Пропадет девочка ни за грош». Ну-ка вспомни, говорила это бабушка Тути или нет? Говорила. А эмиру ты понадобишься на одну только ночь. Да, на одну только ночь ты станешь лакомым угощением для эмира, а утром тебя прогонят прочь. Я не буду тебя ничего заставлять делать насильно, но ты хорошенько подумай. Если же скажешь мне «нет», то сразу отдам тебя сводникам эмира. И тогда — пеняй на себя…

ОБЯЗАННОСТИ ХАТАМА

Тоска и печаль наполняли сердце Хатама, но у него не было другого выхода, кроме как безмолвно носить их в себе.

В доме, куда он приходил для исполнения своих тягостных обязанностей, был один только свет, но зато это был свет души, свет звезды, свет, искупающий всю остальную тьму его жизни.

Когда ему удавалось хоть мельком увидеть опять ту девушку, которую увидел он в первый день своего прихода сюда, забывалась вся грусть, небо опять становилось синим, а солнышко красным. Но девушка мелькала где-нибудь вдали и тотчас пропадала из глаз. Дом Додхудая поглощал ее и ревниво прятал в своих недрах. После этих редких и коротких мгновений Хатамбек чувствовал себя словно пробудившимся от сладкого сна.