Гроза

— Алакуз [57] ! — крикнул Камаль.

Ждавшие своего хозяина за дверью четыре собаки ворвались в мечеть, пробежали сквозь строй людей и, окружив Камаля, залаяли на окружающих. Молельщики перепугались и бросились вон.

— Ну, все. Пошли теперь! — успокоил собак Камаль. Собаки перестали лаять и побежали за ним…

БЕЗУМНЫЙ ПРАВДОИСКАТЕЛЬ

Камалю не удалось сделать то, что он хотел, Видя бесполезность дальнейших действий, он ушел.

57

Алакуз — пучеглазый.

— Ловите же, поймайте этого полоумного и закидайте его камнями! — кричал Додхудай.

— Что же вы стоите и смотрите?! — вторил ему нарядно одетый, седобородый и дородный местный богач. Но никто не прислушался к их голосам.

— Что он кричит? Если ему надо, пусть сам и ловит сумасшедшего, пусть сам и закидывает камнями.

— Ему видите ли хочется, чтобы ловили другие, а он стоял бы и смотрел в свое удовольствие.

— С сумасшедшим связаться — с сумасшедшим сравняться. Правильно в народе говорят: с дураком свяжись — сам дураком будешь.

— А он, Камаль, все-таки молодец, сам себе хозяин, свободный и вольный: что хочет, то и говорит. Пусть говорит, а мы послушаем.

…Когда Камаль размахнулся что есть силы посохом и хотел ударить Додхудая, Хатам успел загородить калеку, и удар пришелся ему по голове. Посох рассек голову. Все, кто увидел, что по лицу Хатама течет кровь, поспешили к нему на помощь. Камаль тем временем, как ни в чем ни бывало, своей покачивающейся походкой вышел из мечети и был таков. Вскоре издалека, со стороны полей, послышалась его песня.

Друга просить — аллах не приведи, Врага умолять — аллах не приведи, Подлецу задолжать — аллах не приведи.

Между тем к Хатаму подбежал Ходжа-цирюльник.

— Хатамджан! Что с тобой случилось, сынок? Ты никак весь в крови.

— Ему досталось посохом от того полоумного. Но рана несерьезная, заживет.

— Зажить-то заживет, но все же, подожди, я сбегаю за снадобьем. — Пробившись сквозь толпу, цирюльник побежал в свое жилище.

Додхудай все еще не мог успокоиться и бормотал:

— Это что же такое? Все только смотрят и бездействуют. Разве это правоверные, разве это мусульмане? Средь белого дня, в мечети, где полно народу, в то время, когда совершается джума-намаз, в благословенном доме аллаха какой-то негодяй оскорбляет повелителя правоверных, священнейшего эмира, тень самого аллаха на нашей грешной земле, обливает его грязью, а всемилостивейшего, всемогущественнейшего аллаха называет своим другом, а себя называет сотрапезником аллаха, и все люди слышали эти святотатственные, кощунственные слова и никто пальцем не пошевелил, чтобы оборвать этого негодяя, поймать его и наказать. Что за позор? Что за беззаконие? Где же наша мусульманская вера?

— С сумасшедшим связаться — с сумасшедшим сравняться, — проговорил кто-то в толпе.

— Сумасшедший? Кто говорит, что он сумасшедший?! — угрожающе крикнул Додхудай. — Не сумасшедший он, а враг повелителя правоверных!

— Конечно, он сумасшедший, — вмешался Карим-каменотес. Разве здравомыслящий человек скажет, что он сейчас только сидел на небе с богом и разговаривал?

— Да, юродивый он, блаженный. Что с него возьмешь? — послышались голоса.

— Ну и ну! — только и нашелся сказать Додхудай.

В это время цирюльник с глиняной чашкой в руках снова пробрался через толпу, он взял из чашки жженую вату и начал прикладывать ее к ране Хатама.

— Если человеку все время говорить, что он свинья, то он и правда захрюкает. Если сумасшедшему внушать, что он сумасшедший, то от этого он лучше не станет, — говорил Ходжа, перевязывая рану.

— Камаль не такой уж сумасшедший как кажется, — вставил свое слово Карим-уста.

— Может быть, и по-другому, но все равно он безумец. Удивляюсь, сынок, как это ты позволил разбить себе голову?!

— Не мог же я обидеть того, кто уже обижен богом.

— Молодец, хоть и молод. Мудрое слово сказал, сынок. Недаром, оказывается, родители нарекли тебя Хатамом. Ну, ладно, что случилось, то случилось, — обратился уста-Карим к молельщикам, — намаз совершен, зрелище закончилось, теперь можно расходиться по домам.

— Ну, пошли.

Расходясь, люди переговаривались:

— А верно ли, что Камаль-юродивый ушел и так останется ненаказанным?

— Камаль — свободная птица.

— Хорошо, что не поймали его, а то, верно, забросали бы камнями.

— Кто бы его забросал, не ты ли?

— Если бы кто-нибудь начал, от имени шариата, разве правоверные остались бы в бездействии. Толпа есть толпа.

— О какой толпе ты говоришь? Я тоже был в той же толпе, но я в жизни не бросил бы камня в блаженного Камаля.

— А почему он разбушевался? Может быть, ему не понравилось что-нибудь в словах муллы?

— Не в словах дело. Просто он зол на Додхудая.

— Мало ли кто может злиться на Додхудая… Этот парень, который его таскает, откуда он? На здешнего не похож.

— Да мало ли их скитается разных бродяг в поисках пропитания. И он вот — один из них.

— Смолоду — несчастный человек.

— Но, оказывается — силач, легко ли носить эту жирную тушу.

— Нет, а я восхищаюсь Камалем-юродивым, называют его полоумным, но ведь говорит-то он так, будто в здравом уме.

— Так оно и бывает. То, что нормальный человек побоится высказать, сумасшедший скажет. Что с него взять?

— А правда ли, что с ума сходят от большого ума. И если очень умный человек, то обязательно в конце концов свихнется?

— Не поэтому ли мало теперь умных людей?

Собеседники дружно рассмеялись. Вскоре, пожелав друг другу всяческого добра, они разошлись по домам.

…Додхудай после всей этой истории долго не мог прийти в себя. Он спросил у Хатама:

— Не поймали этого негодяя? Наглец должен быть пойман и наказан.

— О каком наказании вы говорите?

— Во-первых, У тебя разбита голова. Ты должен выступить первым истцом. Во-вторых, он оскорбил эмира. Разве можно об этом молчать?

— Что стоит оскорбление безумного человека?