Гроза

— Так-то так. Но ведь если бы не работа, то мы и не встретились бы сейчас здесь в амбаре. Ну-ка давай подержи мешок. А вы, бабушка, сядьте в сторонке, отдохните. Где работают двое, молодых, пожилому человеку делать нечего. Отдыхайте.

Хатам ловко зачерпнул зерно ведром и пересыпал его в меру.

— Давай, держи мешок, Турсунташ, да подставляй его ближе, ближе. И что стоило бы тебе показаться лишний раз на глаза, когда я прихожу в дом…

Хатам, тревожился за свое рискованное поведение, поэтому торопился. Но все же успел спросить шепотом:

— Можно я что-то скажу?

— Можно. Скажи.

— Я все время жду мгновения, чтобы увидеть тебя.

— И я тоже, — вырвалось вдруг у девушки, покрасневшей, что называется, до корней волос.

Хатам не ждал таких прямых, искренних задушевных слов от Турсунташ и невольно растерялся. Поэтому он спросил, чтобы хоть о чем-нибудь спросить:

— Как тебе здесь живется? Не обижают ли тебя?

Держа мешок в опущенных руках, девушка ответила на вопрос вопросом:

— А вы были бы рады, если бы мне здесь было хорошо, в этой клетке, в этой темнице, в этом скорбном доме?

— Н… нет… никогда…

— Сил уже нет у меня, — послышалось вдруг бормотанье старухи. — Тяжела стала я, словно каменная, тянет меня к себе земля.

Хатам придвинулся еще ближе к Турсунташ и еще тише проговорил:

— Теперь мы познакомились с тобой. Посмотри же на меня не стесняясь и сама покажи мне свое лицо.

Девушка откинула покрывало с лица и близко и прямо посмотрела Хатаму в глаза. От волнения над ее верхней свежей и алой губкой выступили мелкие светлые росинки, а глаза увлажнились и заблестели.

— Я убью себя, — прошептала она едва слышно, но словно бы крикнула во весь голос.

— Что ты? Что ты? За что? Зачем? Я говорю, что нам надо жить, а ты… Я хочу тебе помочь… Хочешь?

Откуда-то издалека, словно с того света, послышался голос Додхудая:

— Где вы там? Вы что эту пшеницу вытягиваете из колодца?

— Сейчас, сейчас, — закряхтела бабушка Халпашша, с трудом поднимаясь на ноги.

— А где Хатам? Я кричу, а никто меня не слышит.

— Здесь я, — Хатам вошел в комнату к Додхудаю, держась за живот.

— Где ты был? — сердито спросил калека.

— Где… Живот у меня схватило, вот я и ходил.

— Я всех зову, кричу, а никто меня не слышит.

— Я слышал вас, дядя, но…

— Знаю, знаю, живот схватило, а теперь тебе хорошо?

— Теперь я на седьмом небе, дядя.

— Я знал, что ты так ответишь. Хочу сказать тебе, что ты молод и многого еще не понимаешь. Добром на добро может ответить каждый, это не штука. Добром на зло ответить может только человек, доблестный духом. Понял, что я сказал?

— Понял. Не каждый умеет ценить добро.

— Уступишь доблестному, сам станешь доблестным, уступишь подлому, превратишься в собаку. Будь доблестным, Хатамбек.

— Понимаю. Не напрасно говорят: сорок дней благодари то место, где кормился один день.

— Да, ты молодец, все понимаешь. Волей судьбы я делюсь с тобой своим хлебом. Если будешь это ценить, никогда не узнаешь нужды. Как, перестал болеть твой живот?.. Кстати, хочу загадать тебе загадку, разгадаешь ли?

— Как знать, — пожал плечами Хатам.

— Сколько сезонов в году?

— Четыре.

— Верно. И у каждого сезона есть свои прелести. Ну-ка опиши их мне. Начиная с весны.

— Прелести? — «Что хочет от меня эта лиса, — думал Хатам, — нет ли тут какой-нибудь ловушки?»

— Ну, так я слушаю.

— У весны много прелестей. С какой бы начать… Весной приходит тепло, тают снега. Вода впитывается в землю. Потом земля нагревается и от нее идет пар. Потом вырастают травы, степь и холмы — все покрывается зеленью. Потом пробуждаются сады, деревья. Расцветают цветы… Что же еще сказать? Вот это и есть прелести весны.

— Нет, ты перечислил еще не все.

— Что же осталось? Ах, ну да. Птицы летают парами, вьют гнезда, выводят птенцов…

— А еще?

— Еще? Крестьяне пашут землю и засевают ее.

— Еще!

— Есть и еще? Вроде я все сказал. Ах, да. Матери мочат урюк, варят сумалок — проросшую пшеницу с солодом — и раздают его детям. Потом начинается навруз — праздник весны; равнины и горы украшаются в это время цветущими тюльпанами. И старый и малый, все веселятся на этом празднике. Не об этом ли вы меня спрашиваете?

— Не об этом.

— Разве можно перечислить все прелести весны? Что же я пропустил? Я же говорил вам, что у меня плохая память.

— Хитришь. С памятью у тебя все в порядке.

— Умереть мне на этом месте, если я знаю еще что-нибудь.

— Почему ты упустил самое нужное?

— Самое нужное? Что бы это могло быть — самое нужное? — Вдруг Хатам ударил себя ладонью по лбу. — Ах, ведь и правда! Совсем не работает у меня голова. Только теперь я понял, о чем вы спрашиваете.

Весной прилетают аисты крылаты, Весной наши женщины становятся брюхаты. Девочки в детишек с куклами играют, Мальчики проворно «чижика» гоняют.

Хатам так бойко и выразительно прочитал эту народную шутливую песенку, что Додхудай расхохотался. Он никак не мог остановиться, и смех его перешел, наконец, в икоту, калека начал задыхаться и посинел. Хатам испугался. Не зная, что делать и как помочь Додхудаю, он стал громко звать женщин: «Бабушка, Турсунташ, где вы?!» Обе тотчас прибежали к постели хозяина.

— Ай, ай, — запричитала старуха, — что с ним, что с ним такое?..

— Не знаю. Дядя рассмеялся, а потом и начал задыхаться.

— Зачем ты его смешил? Ведь у него такая болезнь: когда рассмеется, то остановиться уже не может. Начинается припадок. Эй, Турсунташ, что ты стоишь и смотришь? Неси воды!

Хатам и Турсунташ одновременно бросились за кувшином. Одновременно они протянули руки к кувшину и руки их на мгновенье соприкоснулись. Они замерли, глядя друг на друга. Но долго это продолжаться не могло. Хатам отдернул руки, сказав:

— Ладно. Неси воду ты. Не забудь мое слово…

Девочка передала кувшин старухе, и та начала брызгать водой на лицо. Додхудая. Больной вздрогнул, судорожно дернулся и, наконец, вздохнул.